Книга Горюч камень Алатырь, страница 187 – Анастасия Дробина

— Фроська, назад! Назад, дура! – окликнул её удивлённый и злой голос мужа. Фроська кинулась за спину Ефима, умоляюще схватила за руку Устинью.

— Заберите меня, Богородицей прошу! Не возьмёте – смертный грех совершу! Как… как Анна…

— Худо тебе здесь, милая? – тихо спросила Устинья.

— Не могу-у… – коротко простонала та. – Видеть их всех тошнит…

Устинья вопросительно посмотрела на мужа.

— Вот ещё тягота… – проворчал тот, – Антипка! Берём бабу?

Но Антип, озадаченный не меньше, только пожал плечами.

— Вот что, мужики, вы чужого-то не берите! – заорал Егор, – Баба – наша, брата жёнка! Дитё у них! Совесть имейте!

— Это… это кто там про совесть вспомнил?! – поразился Ефим, – Сами по карманам поищите – может, завалялась где! А нам недосуг! Пошли, Ефросинья… по дороге уж решим, что делать с тобой. Обувка есть у тебя?

Фроська просияла – и только сейчас Ефим заметил, что она прячет под одеялом младенца стоптанные каторжанские «коты» и маленький узелок.

— Загодя готовилась, что ль? – покрутил он головой.

— Второй год близ себя держу, – улыбаясь, пояснила она, – Всё на спасенье надеялась – вот и услыхал Господь! Ты не беспокойся, я в тягость не окажусь! Пособлю ещё!

— Откуда сама будешь?

— С Илгинского завода, кормилец! Запрошлогодь с мужиком своим оттудова по весне бежала, да вот этим в лесу попалася, – охотно пояснила Фроська, шагая вслед за Ефимом через двор. – Я с вами только до поселенья, а там уж, не бойтесь, устроюсь!

— Нам на поселенье не надобно, мы на Урал пойдём.

— А мне всё едино, спаситель! – Фроська с омерзением покосилась себе через плечо, – Лишь бы отсюда подале! Хотите, я вам прямо сейчас саранок надёргаю? Хорошее место знаю!

— Саранок?… Так… харчи-то забыли! – спохватился Ефим. Вернулся и подхватил брошенный у опушки мешок деда Трофима. Там, по его расчётам, ещё оставался хлеб, сухое мясо и рыба. И ускорил шаг, догоняя своих, которые уже спускались с горки в ясный, сквозистый, весенний сосняк.

Весь день они шли с оглядкой, ожидая погони. Ефим, таща на закорках дочку, шёл последним, и к вечеру у него страшно ныла шея от поминутного оглядыванья назад. Его всерьёз беспокоило, что в хозяйстве проклятого старика было припрятано ещё какое-нибудь оружие, хоть бурятский лук со стрелами – и тогда… Но уже к вечеру стало ясно, что никто не преследует их. Антип, целый день прошагавший с Василисой на руках, был вынужден раз десять рассказать зарёванным женщинам и сияющему Петьке историю своего спасения.

— А я вот так и знал! – восклицал Петька каждый раз, когда Антип умолкал, чтобы перевести дух, – С самого начала знал, что ты не пропадёшь! Верно ль, тётка Устя?

— Да не выдумывай ты, ей-богу! – урезонивала его Устинья, у которой весь день не высыхали, светились мокрой синевой счастливые глаза, – Знал он… Экой провидец пустынный выискался!

— Скажешь, нет?! – кипятился Петька, – А кто сны видел с дядей Антипом? В лесу-то зелёном мы с ним рыбу ловили – нешто не было?! Я ведь тебе сколько рассказывал? Ну – говорил, аль нет?

— Говорил, говорил… – сдавалась Устинья, – Как есть цыганка ярмарочная – всё знает, чем душа утешится!

Антип только усмехался и успокаивал Василису, которая то жалась к нему всем телом, то спохватывалась:

— Да спусти меня, Антип Прокопьич… я и сама… тяжко ведь!