Книга Горюч камень Алатырь, страница 176 – Анастасия Дробина

— Да уж вижу, – без особого испуга отозвался старик.

— Дед, ты хоть скажи – за что? – хрипло спросил Ефим. – Что я тебе худого сделал? Может, слова не сдержал? Может, не на то место вывел?

— У меня к тебе счётов нет, – ровно сказал старик, поглядывая на парня сквозь упавшие на лоб, слипшиеся от крови волосы. – Но и ты пойми, Ефим. Место золотое ты знаешь. Рано или поздно пришёл бы назад к нему. И не спорь – пришёл бы! Все приходят… И других бы привёл. А мне в моём лесу чужих людей не надобно! Ни приисков, ни дач, ни контор, ни каторги! Я с охоты тут тридцать лет живу – и далее жить буду. И сыны мои, и внуки. Сам суди – как по-другому-то с тобой можно было?

Ефим молча смотрел на него. В его глазах остывала ярость, сменяясь странным, недоверчивым испугом.

— Антипка… – севшим голосом спросил он брата. – Как на твой взгляд – в уме старик-то? Аль я всю зиму с полоумным толковал?

Антип только пожал плечами. Помолчав, сказал:

— Завтра с утра назад тронемся.

— Сейчас пойду! – снова вскинулся Ефим. – Может, там эти выблядки уже мою Устьку лапают!

— Уймись, стоеросина! – вдруг обиделся дед Трофим. – Мои сыны баб не обижают!

— Выродки, – тихо и убеждённо сказал Ефим. – И ты, и сыны твои. Ведь нарочно всё устроил! И… – он вдруг умолк, поражённый внезапной догадкой, – И бумаг на баб моих у тебя вовсе не было! Потому и не показал! Меня ты здесь пристрелить вздумал, а Устьку с Василисой – своим щенкам забрать! Ну, с-с-старый… – Ефим, стиснув зубы, зажмурился от ненависти, – Я шесть годов с каторжными протёрся, всяких видал – и убивцев, и живодёров! А таких вот и не попадалось!

Старик безмятежно молчал, глядя на реку.

Антип молча похлопал брата по спине. Встал, огляделся, взял с камня брошенную старикову котомку и, вынув из неё трут и кресало, принялся разводить огонь.

— Спать-то не придётся, – предупредил он. – С деда этого глаз сводить нельзя. Будем, Ефимка, в череду храпеть, ничего не попишешь.

— В первый раз, что ль? – отозвался тот. Посмотрел на брата, сосредоточенно возившегося с огнём, на бурят, присевших на корточки поодаль, на реку, бурлящую и прыгающую на перекатах, – и грустно усмехнулся, качая головой:

— Знали бы они, кого хватают… Устька, поди, хоть одному горло да перегрызла!

Ефим был прав. Когда на рассвете с грохотом распахнулась дверь балагана и пятеро огромных мужиков ворвались внутрь, Устинья не растерялась. Тревога, сосущая сердце несколько дней кряду, подняла её на ноги, словно солдата в ружьё, – и первого же непрошеного гостя Устинья встретила кулаком. Тот, явно не ожидавший сопротивления от женщины, выругался, отшатнулся – и тут же в лицо ему полетел неостывший горшок с варевом. С глухим воплем нападавший опрокинулся на спину, – и Устинья, перепрыгнув через него, кинулась к Васёне, которую уже сбили с ног и аккуратно увязывали в рогожу. Василиса пронзительно вопила, отбиваясь во всю мочь. Устинья, не раздумывая, впилась зубами в шею одному из разбойников – и стиснула челюсти так, что рот сразу заполнился солоноватой влагой. Она не слышала, как орал, пытаясь стряхнуть её, огромный мужик, как его товарищи тщетно пытаются заломить ей руки… В ушах тяжело бухала кровь. В сознание прорывался только писк Танюшки и отчаянная, грязная, каторжанская ругань Петьки: тот успел лишь укусить за руку одного из разбойников – и его тут же выбросили из балагана.