Онлайн книга «Горюч камень Алатырь»
|
В маленькой комнатке снова повисла тишина. Николай потрясённо смотрел в спину застывшей у окна Ольги. Затем с огромным трудом смог выговорить: — Боже мой… Как неожиданно! Примите мои соболезнования! Как же это случилось? — За сочувствие спасибо, но оно ни к чему. Сами знаете, какова маменька была, – отрывисто, через плечо сказала Ольга. – А случилось потому, что сердце её собственной злобы не выдержало. Мне Егорыч письмо на десять листов прислал: вот ведь, бедный мой, измучился писать! Она, видите ли, когда меня в Москве в доме Иверзневых не нашла, собралась да на последние деньги – мною, между прочим, заработанные! – помчалась в Петербург! Меня из дома Тоневицких со скандалом забирать! И какое же счастье, что мы договорились, будто бы я за вас замуж вышла! Маменька с Егорычем прибыла в Петербург и, даже в гостинице не остановившись, сразу помчалась дом князей Тоневицких разыскивать! Нашла на Большой Морской, Егорыч пишет – со львами да с колоннами страшенными… — Он и есть, – согласился Николай, который терпеть не мог огромный, роскошный родовой особняк в Петербурге. — И начала туда рваться и стучать! Вы же её знаете, бесцеремонна всегда была до омерзительности! А особняк пустой стоит! К ней вышел ливрейный лакей, важный, как премьер-министр, и объявил, что молодые князья с супругами в заграницах, а барыня под Смоленском в имении зимовать изволят. Маменька немедленно в скандал ударилась, но её тут же утихомирили: пригрозили полицией, участком и сумасшедшим домом. — Это, верно, наш мажордом Иван Тимофеевич постарался, – осторожно заметил Николай. – Он умеет… произвести впечатление. Я его в детстве боялся до полусмерти, больше, чем папеньку даже… — Ну, «жёлтый дом» маменьку напугал слегка: она отступилась. Дух на постоялом дворе перевела – и на другой же день в Москву вернулась. И первым делом в стряпчую контору понеслась – меня наследства лишать! Егорыч с нею, разумеется, поехал, только к стряпчему не пошёл, а снаружи ждал. Получаса не прошло – выбегают к нему: родимчик у барыни! За доктором послали, кровь пустили, только поздно: она уж языка лишилась и перекосило… классический апоплексический удар. Вечером – ещё один… ну и утром была уж на столе, – Ольга обернулась к Николаю. Глаза её смотрели прямо, мрачно, презрительно. — А родимчик с нею случился оттого, что стряпчий ей завещание отца покойного показал и сообщил, что – никак-с, госпожа Семчинова, вашу блудную дочь наследства лишить невозможно. Ибо её покойным папенькой Ольге Андреевне через вашу голову всё имущество отказано! – Ольга поморщилась, закусила губу. – И вот эта-то папенькина предусмотрительность маменьку под корень срезала! И ведь какое там было наследство?! Курам на смех! Дом-развалюха, красная цена – сорок рублей! И то если на дрова кто купит… Куда какое царское обзаведенье! И ведь даже рассудить не сумела, что, ежели я за князем Тоневицким замужем, то на что мне эти копейки? Не замечу даже, что наследства-то лишена! Глупо, как глупо помирать из-за сорока рублей, не тебе оставленных… Но вот, как видите, – факт. И теперь я свободна. Совсем свободна! – Ольга вдруг улыбнулась. И потрясённый Николай понял, что ни разу за все годы их знакомства не видел на лице Ольги такого ясного, чистого, недоверчивого счастья. |