Книга Мы были юны, мы любили, страница 77 – Анастасия Дробина

— Ух, обожают они меня, военные! И что во мне, на их вкус, такого есть-то?

Военных, впрочем, она и сама любила: полстены в ее крошечной комнате было заклеено портретами генерала Скобелева и журнальными вырезками, на которых красовались неизвестные офицеры с саблями наголо и усатые, звероподобные казаки на конях. Еще Лушке нравились картинки на коробках с конфетами, и Илья всякий раз покупал их ей. Она радовалась, как девчонка, с визгом прыгала ему на шею, тут же усаживалась на постель поедать шоколад, время от времени предлагая и Илье, но тот сладкого не любил. Расправлялась с конфетами Лушка мгновенно, сразу вырезала ножницами картинку, пришпиливала на стену и, отойдя, восторженно говорила:

— Ну, прямо-таки красотища несказанная! Вот спасибо-то, сокол ясный! А ты что в штанах до сих пор? Для просто посидеть, что ли, явился? Так я чаю принесу… Давай, Илья, сам ведь торопишься завсегда!

Это было правдой: Илья не хотел лишнее время задерживаться у Лушки, чтобы Настя, дожидаясь его допоздна, не подумала чего дурного. Вел он себя очень осторожно и два раза не свернул в Лушкин переулок лишь потому, что возле трактира ему встретились знакомые цыгане. А однажды, возвращаясь от нее, Илье пришлось делать огромный крюк задворками, потому что в конце переулка, возле Конной, явственно слышалась цыганская речь. Лушка обо всех этих предосторожностях, разумеется, знала и относилась к ним с пониманием, как-то даже сказав:

— Оно и верно, Илья, жену обижать незачем. Ее у тебя Лизой звать?

— С чего ты взяла? – нахмурился Илья. Неприятное чувство царапнуло по сердцу.

— А ты меня все время Лизой зовешь! – хохотнула Лушка. – Ежели не жена, так кто она? Еще, что ль, к кому захаживаешь? Ну, жеребе-ец цыганский…

— Не твое дело, – помолчав, бросил Илья.

Лушка ничуть не обиделась и вскоре уже болтала о чем-то другом, но муторное ощущение так и не прошло, и Илья поспешил уйти. Впрочем, через неделю явился снова. Настя ни о чем не знала, и посему большого греха в этих своих хождениях Илья не видел. Тем более что весной, когда табор уедет из города, все закончится само собой.

— …У меня топлено! – как всегда, с гордостью объявила Лушка, и на этот раз Илья всерьез обрадовался: к вечеру мороз усилился. Войдя, он стряхнул с волос снег – к негодованию Лушки, тут же кинувшейся за тряпкой, – поочередно дрыгнул ногами, и промерзшие валенки, громыхая, как жестяные ведра, раскатились по углам.

— Господи, он еще и соломы натрес! – возмутилась Лушка, глядя на вываливающиеся из валенок Ильи клочья сена. – Хоть бы в колидоре посбрасывал!

— Ничего, не «Астория» у тебя тут. – Илья сбросил кожух, с удовольствием передернул озябшими плечами. – Чего звала-то?

— Говорю – соскучилась. – Серые глаза Лушки смеялись, разрумянившееся, веселое лицо показалось Илье почти красивым. – Коли ты не при деньгах, так я тебе полтинник сама одолжу. Ну, чаю, что ли?

Обычно Илья отказывался, но тут велел:

— Тащи.

Лушка, просияв улыбкой, бросилась, как была босиком, в коридор. Вернулась, тяжело пыхтя и еле волоча тяжеленный, исходящий паром самовар.

— Фу-у-у… У меня баранки есть, ежели хочешь, и даже сахар.

— Давай, живее только. И за полтинник не беспокойся, имеется.

Через час они в обнимку лежали под Лушкиным лоскутным одеялом. Лушка с закрытыми глазами, казалось, дремала; Илья из-под полуопущенных век смотрел на генерала Скобелева на стене, думал о том, чтобы не заснуть. Его сильно разморило от усталости, чая и тепла, но затяжной сон в Лушкиной постели грозил обернуться многими неприятностями, и Илья уже собирался вытолкнуть себя из-под одеяла насильно. По его расчетам, было около десяти вечера.