Книга Мы были юны, мы любили, страница 76 – Анастасия Дробина

Болтая без остановки, она отперла номер, безошибочно попав ключом в скважину в полной темноте коридора, вошла, таща за собой Илью, и чиркнула спичкой, зажигая свечу. Свеча – обгрызенный мышами, весь оплавленный огарок, помещенный в узкий стакан, – осветила небольшую комнату с аккуратно застеленной кроватью, на которой высилась прикрытая вышитой салфеткой гора подушек. Кроме кровати, в комнате были буфет, заставленный баночками с румянами и помадой, флаконами и пустыми бонбоньерками, дешевый дощатый сундук и стол без скатерти, на котором стояла начатая коробка монпансье. На узком подоконнике топорщилась из горшка красная, буйно цветущая герань и лежала раскрытая книжка.

— Грамотная ты, что ли? – с уважением спросил Илья.

— Как же, два года при церкви обучалась. А вы книжки любите?

Илья только отмахнулся и велел:

— Ты мне «вы» не говори, не барин небось. Тебя Лушка звать?

— Лукерья Ситникова. – Она вдруг тоненько хихикнула. – А тебя Ильей зовут.

— Откуда знаешь? – напрягся он.

— Да слышала раз, как ты в трактире с мужиками ругался. – Лушка, задернув окно занавеской, не спеша раздевалась. – Ты не бойся, ко мне ваши, из Слободки, захаживали уж. Оченно довольные были.

— Наши? Кто?

— Я фамилиев не спрашиваю, а только захаживали. – Лушка вдруг встревожилась. – Ты, может, есть хочешь? Ежели на всю ночь останешься, так я за самоваром сбегаю.

— Не нужно, не останусь. – Илья сел на кровать, за руку потянул к себе Лушку, и та, тихо засмеявшись, подалась. Сейчас она показалась Илье уже не так сильно похожей на Лизавету Матвеевну. Лушкино лицо было грубее, резче, с яркими пухлыми щеками – словно срисованное с ярмарочного лубка. Но каштановая коса оказалась такой же тяжелой и мягкой, и так же круглилась грудь под старой, местами заштопанной рубашкой. Илья запустил руку в вырез. Лушка снова негромко засмеялась:

— Ути… Щекотно… Дай я ляжу. И сам ложися. Да рубаху хучь сними, дурная голова!

Через час Илья поднялся с кровати.

— Хорошо у тебя, только идти надо, не то как раз засну. Сколько с меня?

— Как со всех, полтинник.

Он положил деньги на стол, быстро начал одеваться. Лушка тоже поднялась, потянула к себе кофту, пощелкала языком, разглядывая подсохшие потеки грязи.

— Вот змей Степка, всю одежу спортил… Хоть нагишом выходи! Нехай теперь хоть трешницу платит – не ляжу с им! Ну, слава богу, платье «гризет»^[35] осталось… Для порядочных людей держу, так вот поди ж ты – по улице таскать придется!

— Ты куда на ночь глядя? – удивился Илья.

— Как куда? – усмехнулась она. – Дале гулять. Еще ж вон и десяти нету. Ты же не хочешь оставаться?

Он и вправду не хотел. Но, обернувшись с порога, сказал:

— Может, загляну как-нибудь к тебе.

— Заглядывай, рада буду. – Лушка натягивала через голову платье. – Будешь выходить – дверь прихлопни, чтоб не скрипела…

Илья сделал, как она просила. Выйдя из дома, поежился под порывом холодного ветра, подумал: пришла же блажь в голову… Ведь не пошел бы нипочем, не окажись эта потаскуха так на Лизку похожа. Он огляделся, но темный переулок был безлюден. В самом его конце раскачивался от ветра фонарь, и Илья пошел на этот свет.

После того вечера он заходил к Лушке еще несколько раз. Найти ее было легко: если она не бродила вдоль тротуара возле трактира, то находилась дома, и Илья уже знал: окно занавешено и горит свеча – значит, есть гость. Тогда он садился на крыльцо и ждал, куря трубку или вертя во рту соломинку. Однажды окно было зашторено, но свеча не горела, из чего Илья заключил, что посетитель остался на всю ночь. На другой день Лушка со смехом рассказала, что это опять приходил ее «енарал»: