Книга И нет любви иной…, страница 117 – Анастасия Дробина

Анютка вздохнула. Медленно, морщась, вытащила из узла волос несколько шпилек, с облегчением вздохнула, встряхнув рукой светлые, спутанные пряди, и обречённо произнесла:

— Да, Гриша, да. Я тебе расскажу. Всё равно наболтают… И скоро заметно будет.

— Ты тяжёлая, – уточнил он. Анютка кивнула. – Давно?

— Два месяца.

— Как? – нахмурился Гришка. – Это… это что же?

— Ну да, – горько улыбнулась она, и снова Гришка вспомнил улыбку Иринки, стоящей возле церковной ограды, – точно такую же. – Это не твоя выделка.

— А чья? – автоматически спросил он.

Анютка сглотнула. Выговорила:

— Князя Давида Ираклиевича Дадешкелиани. – И, внезапно упав лицом в подушку, зарыдала так, что Гришке потребовалось немалое мужество, чтобы не спастись немедленно бегством. В ход были пущены разные средства: и увещевания, и вода из кувшина, и угроза немедленно выкинуть её, несмотря на беременность, в окно, и клятва созвать баб, и обещание полнейшей неприкосновенности, – однако унялась дрожащая и икающая Анютка всё равно лишь через несколько минут, когда Гришке казалось, что он уже близок к кондратию.

— На вычистку-то зачем собралась? – едва сумел спросить он.

Анютка смотрела на него мокрыми, красными глазами, почему-то продолжала улыбаться, и от этой улыбки у него мороз пробежал по спине.

— Спрашиваешь?.. А что бы я твоим цыганам сказала? И тебе?!

— Ну, с цыганами разберёмся. Говори, что от меня.

— Но как же…

— Да вот так. А после видно будет. – Гришка встал с кровати, прошёлся по комнате.

В спину ему Анютка прошептала:

— Ты не волнуйся, я уйду. К тётке, Данае Тихоновне. Проживу.

— Как? Что делать-то будешь? – невесело усмехнулся Гришка. – Ты ж – Анна Снежная!

— Была Анна Снежная, да вышла вся. – Анютка поджала под себя ноги, скорчилась, словно от озноба. Тихим, неживым голосом сказала: – И чего я только с ним не поехала?..

— Может, плохо звал?

— Нет… что ты… Он влюбился насмерть, на коленях стоял. Смех сказать, даже жениться обещал. Это князь-то! Прямо как у твоей матери… А я… испугалась чего-то, курица.

— И впрямь курица, – со вздохом согласился Гришка. – Да ты не вой, может, вернётся грузин-то твой.

— Ай, брось… – отмахнулась Анютка.

Гришка промолчал, потому что и сам в возвращение князя верил слабо. Снова сел рядом с женой, опустил голову. Чуть погодя выдавил:

— Скажи… а от меня ты сколь разов чистилась?

Анютка молчала. Гришка напрасно всматривался в её мокрое, усталое лицо с закрытыми глазами. Поняв, наконец, что ответа не будет, всё же спросил:

— Ну, зачем, дура?

— Сам дурак, – отворачиваясь, проговорила она. – Я тебе и так не нужна была. А если б ещё ходила, как корова, на сносях, ты бы на меня вовсе не глянул. Любила я тебя, Гришенька… Без памяти любила. Никто мне не нужен был, даже дети. Только ты. Бог над нами пошутил, Гришенька… Не бойся, больше уж на тебя вешаться не стану. Как решишь, так и будет. Хочешь – Анной Снежной останусь, хочешь – в шалавьи горничные вернусь. Мне всё едино.

Гришка молчал. Ходики на стене вкрадчиво отсчитывали время, солнце остановилось прямо в окне, заполнив комнату радостным золотистым сиянием, из нижней комнаты донеслись детские голоса. Он долго ещё сидел не двигаясь, глядя на то, как солнечный луч крадётся по полу, через потёртый половик, к его сапогам. А когда Гришка поднял глаза, оказалось, что жена спит, по-детски подсунув под щёку руку.