Онлайн книга «Звезды над обрывом»
|
Семён догнал его уже у телеги. Незаметно потянул носом. Вином от друга, однако, не пахло. — Да ладно тебе, морэ… Что ты, в самом деле? Коли тебе тот театр в башку влез, так тебе бы не с Машкой, а с матерью её потолковать! Нинка – сестра мне двоюродная. Артистка самая распроизвестная на всю Москву. В том театре и выступает. Хочешь – сходим к ней. — А когда пойдём-то, морэ? – обрадовался Лёшка. — Как только Емельяныч бумаги выправит, – решительно пообещал, скрывая изумление, Семён. Он не мог взять в толк, зачем другу понадобился этот театр, но чувствовал, что спрашивать об этом не нужно. По крайней мере, сейчас. Другие цыгане уже начали грузить на подводы битый кирпич, и Семён торопливо зашагал к ним, на ходу договаривая, – Без бумаг-то сейчас по Москве болтаться – сам понимаешь, морэ… Получим лыла [43]– ходи где хочешь, как царь! — Лыла-а… – уныло протянул Лёшка, плетясь следом и ероша ладонью курчавые, засыпанный кирпичной пылью волосы. – Где они, те лыла… Кай ёнэ, кай ёнэ – мирэ лыла сумнакунэ[44]… Неожиданно Лёшка замер. Усмехнулся: весело, недоверчиво. Подумал с минуту, беззвучно шевеля губами… и вдруг завопил: — Лоло! Шу-у-ун, морэ, шун[45]! У меня песня вышла! Когда Анелка и Патринка вышли за заставу, туча, отгрохотав, уже уползла за Москву и в очистившемся, голубом, как тонкий фарфор, небе воздвиглась многоцветная радуга. Патринка, стоя по колено в залитой водой дорожной колее, зачарованно смотрела на неё. — Девла-девла… Красота! — Да закрой ты свой рот дурацкий! – рявкнула вдруг Анелка. – В кого ты такой дурой уродилась, в кого-о-о?! — Да что я такого… – растерянно начала было Патринка. Но Анелка, не дав подружке договорить, схватила её за руку и почти силой принудила сесть на поросшую мятликом кочку. — Сядь! И слушай, пока я тебя не убила! Патринка, понимая, что сейчас лучше не спорить, покорно уселась. Некоторое время Анелка сидела молча, свирепо водя по сторонам глазами. Зачем-то сорвав травинку, с минуту остервенело жевала её. Затем с силой выплюнула зелёную жвачку, сбив с макушки клевера ни в чём не повинного шмеля. Повернулась к испуганной Патринке. Тихим от ярости голосом сказала: — Слушай, Дырза… Мне ведь скоро надоест! Я сперва думала – подрастёшь ты, дурь пройдёт! А ты? А у тебя?! Чем старше, тем дурнее делаешься! Да ты правда сумасшедшая, что ль? Как отец твой?! Которого даже бабы отвернуться не просят, когда мимо идут[46]?! Жар бросился Патринке в лицо. Подруга была права, сто раз права – но никогда ещё Патринке так не хотелось по-настоящему, до крови ударить её. Но Анелка недаром была хорошей гадалкой. Взглянув в застывшее лицо Дырзы, она шумно вздохнула, помотала головой. Негромко проворчала: — Да ладно, надулась… Не сердись. Что мне тебя обижать, когда ты и так Богом обиженная? Дырза, ну не сопи ты, дура… Я же о тебе думаю! Я как лучше для тебя хочу! Ты мне как сестрёнка раньше была! Все девки над тобой смеются, я одна, как курица последняя, ещё жду чего-то… Ну подумай ты сама! Подумай хоть чуть-чуть, ты же цыганка всё-таки! Что у тебя в голове – картошка варёная? Так ведь не была же ты дурой, я ж помню, какая ты маленькая была! Вперёд всех игры придумывала, да ещё какие! Ну что с тобой случилось? Ну пускай ума нет – но глаза-то ведь есть? Посмотри на своего отца! Только и умеет, что ругаться со всеми, а ведь не дурак! Буквы его испортили, вот что! Разве цыганское это дело – грамота? Мой отец ничего не знает, а заработать всегда мог! Другие цыгане – тоже! Что это за цыган, если от него вся польза – вывеску в городе прочесть?! Неужто ты в него уродилась? Мать ваша больная, помрёт с часу на час, – так хоть ты бы добывала! И не совестно тебе?! До каких пор я тебе буду в торбу куски подкладывать?! |