Книга Звезды над обрывом, страница 63 – Анастасия Дробина

— Мотька! Ты там что – в землю врос? Иди сюда-а! – жизнерадостно вопила Машка, бултыхаясь на середине пруда и поднимая столбы радужных брызг. Но Матвей сидел неподвижно, упрямо глядя в траву у себя под ногами. И не пошёл в воду даже тогда, когда Машка выскочила на берег и заскакала по траве, ходя колесом и выделывая кульбиты.

— Мотька! Иди! Купаться! Жара же! Дурак! Стоило! Сюда! Тащиться!

— Не хочу, – глухо сказал он. Машка остановилась. Растерянно, внимательно взглянула на него. Взъерошив обеими руками мокрые волосы, пожала плечами.

— Ну… пошли тогда домой. Ты голодный, наверное? Потому и злой такой?

Матвей не ответил.

— Миленький, погада-аю? – вдруг вкрадчиво пропел кто-то у него за спиной. Матвей дёрнулся, как от ожога, резко повернулся – и молодая цыганка в сползшем на затылок синем платке испуганно попятилась от него. Из-за её плеча выглядывала другая – простоволосая, совсем девчонка с рассыпанными по плечам кудрями. Матвей с минуту молча смотрел на них, не понимая, откуда они взялись. Казалось, обе цыганки беззвучно соткались из душного предгрозового воздуха.

— Вам чего? – наконец, мрачно спросил он, уже зная, что сейчас последует. И не ошибся.

— Ту романо щяво? Каско сан^[37]?

— Мэ ракло^[38]! Отвяжитесь! Ловэ нанэ^[39]!

— Мотька, Мотька! С кем ты говоришь? – Машка прискакала, как коза, на бегу оправляя липнущую к мокрым ногам юбку, заулыбалась, – Авен бахтале, щеяле! Тумэ кэлдэрарицы^[40], да?

Цыганки удивились, затеребили Машку. По по их юбкам – широким, с пышными оборками, по тому, как был повязан платок старшей, по её косам со вплетёнными в них золотыми монетами Маша сразу поняла, что это – котлярки. На их языке она могла немного говорить, выучившись ему когда-то от своей бабки Илоны, и котлярки, поняв, что встретили «свою», страшно обрадовались:

— Так вы из машороней? Знаем, как же! А мы табором стоим тут, за заставой! Месяц уже! Приходи в гости! Мы тебя сразу замуж выдадим!

— Больно нужно! – заливалась хохотом Маша. – Ещё не хватало – замуж! Я в цирк работать пойду, а в таборе вашем что мне делать?

— Тоже мне, цыганское дело – цирк… – поджала губы старшая, с неодобрением покосившись на стриженые, мокрые, стоящие дыбом Машкины кудри и её короткое, липнущее к коленям платьице. – Будешь до старости без юбки на верёвке болтаться, миленькая моя? Род свой позорить?

— А ты до старости будешь в трёх юбках и пяти фартуках по базарам болтаться! – ни капли не обидевшись, фыркнула Машка. – Ну, кому что больше нравится! Вы приходите лучше в наш театр, у меня там мама работает!

— Выдумала, миленькая, – театр! – рассмеялась цыганка. – Кто нас туда впустит-то?

— Вас – впустят! – горячо заверила Машка. – У цыган теперь свой театр есть – слышали? Вас могут и артистками принять! Петь-плясать умеете?

— Мы этим на хлеб не зарабатываем! – гордо заявила цыганка. И резко обернулась к подруге, которая давно уже робко дёргала её за рукав. – Дырза, да сой туке трубул, бибахтали^[41]?!

— А что за театр у вас? – тихим, почти испуганным голосом спросила младшая. На вид она казалась ровесницей Машки. Её карие, с бархатным блеском глаза смотрели серьёзно и почти печально. – У вас бывает… музыка?

— Девлале-е… Далась ей в пасть опять та музыка! – закатила глаза старшая.