Книга Не говорите Альфреду, страница 92 – Нэнси Митфорд

Вскоре, почувствовав себя свободной, я поднялась в спальню и постаралась забыть о своих тревогах в горячей, ароматной ванне.

Нам потребовалось время, чтобы добраться из посольства Северной Кореи в итальянское. Между семью и восемью часами все американцы, живущие в Париже, выводят свои машины размером с грузовик, сияющие, броские и безвкусные, и отправляются встречаться друг с другом, пить виски и «освежать» свой акцент. Так получается, что в это же время парижане возвращаются с работы домой, и сделать им это непросто.

Когда мы двигались к мосту Альма со скоростью примерно одна миля в час, Альфред сказал:

— Ты выглядишь озабоченной, дорогая. Тебя что-нибудь тревожит?

— Множество разных проблем.

— Например?

— Начать хотя бы с Мокбара. Полагаю, ты не видел эту газету…

— Видел. Филип подсунул мне ее. Редко мне доводилось читать что-то еще более глупое. Буш-Бонтан говорит, что это совершенная неправда, а он должен знать. Право же… если это все…

— Ох, как бы мне хотелось, чтобы было так. Еще меня беспокоит Норти.

— Норти? Почему?

— Любая девушка, столь же привлекательная, как она, должна вызывать беспокойство, пока не выдашь ее замуж. Ее воздыхатели…

— Коллективная ответственность определенно не так опасна.

— Есть один или два, кого я не считаю безопасными. – Мне не хотелось конкретно указывать Альфреду на Валюбера, не имея более веских доказательств его реальной угрозы.

— А тебя удивляет, что они по ней вздыхают? На днях – это было после твоего званого ланча – она провожала вниз мадам Майстерзингер. Я только что проводил бирманцев, а затем направился в комнату миссис Тротт, чтобы позвонить. Когда я вышел, холл был пуст – слуга усаживал пожилую женщину в машину, и у них за спинами, на верхней ступеньке, Норти исполняла некую пантомиму из иронических реверансов. О, я не могу описать, как смешно это было! Конечно, ей было невдомек, что кто-то смотрит на нее. Благодаря этому я осознал, что можно быть безумно влюбленным в это маленькое существо.

— Мы все и влюблены, – произнесла я, – за исключением Филипа. Так хочется, чтобы у Норти была счастливая жизнь, не такая, как у Сумасбродки.

Неожиданно Альфред изрек нечто примечательное:

— Как бы глубоко я ни осуждал твою мать и ее деяния, не думаю, что ее можно назвать несчастной.

Я удивленно посмотрела на него. Мы в семье так привыкли осуждать поведение Сумасбродки, что считали естественной ее огромную неудовлетворенность, к которой оно должно было привести, пусть даже нам просто того хотелось.

— Тебе следует постараться увидеть вещи такими, какие они есть, Фанни. Было ли ее поведение желательным или нет – это одно, а сделало ли оно ее несчастной – совсем другое. Я не считаю, что сделало; полагаю, она абсолютно счастлива и всегда была такой.

— Пожалуй. Тем не менее ты не хотел бы такого счастья для Норти. Я молюсь о том, чтобы она вышла замуж за Филипа и угомонилась.

— Согласен. Я тоже не желаю ей такого счастья. Но я также не желаю ей выйти замуж за него, потому что если Норти это сделает, то, помяни мое слово, все равно не угомонится. Она продолжит свои сумасбродства.

— Альфред, почему ты так говоришь?

— Филип ее не удержит. Недостаточно фантазии и многого другого. Во всех отношениях он превосходит Тони Крейсига, однако не является его противоположностью. Как Тони Крейсиг не годился для Линды ^[103], так и Филип не подойдет для Норти.