Книга Не говорите Альфреду, страница 76 – Нэнси Митфорд

— Что меня печалит в современных зданиях, – произнес Дэви, – это то, что, когда увидишь наружную часть, уже точно знаешь, какой будет внутренняя.

— Норти говорила то же самое о Нотр-Даме. Но надо признать, что она торопилась попасть к Ланван.

Сама улица Сентонж населена ремесленниками. Ее дома семнадцатого века, выстроенные изначально для аристократов и зажиточных буржуа, не были снесены (за исключением одного квартала, где департамент Сена учинил кошмар), но истерзаны, искромсаны, поделены и переподелены людьми, жившими и работавшими в них последние две сотни лет. Вот какие ремесла процветают на этой улице: выделка сафьяна, меха, каучука; золотое и серебряное ремесло, ювелирное дело, изготовление пуговиц, ключей, лент, наручных часов, париков, обуви, искусственных цветов, стеклянных колпаков. Здесь есть импортер губок, мастер по ремонту швейных машин, специалист по ремонту автомобилей, печатник, повивальная бабка. Их может быть еще много больше, только скрытых; остальные же выставляют рекламные вывески, чтобы видели прохожие.

В конце улицы мы дошли до искомого стеклодува, который по-прежнему был там, очень улыбчивый. Они с Дэви поприветствовали друг друга так, будто в прошлый раз виделись не сорок лет назад, а всего неделю. Кусок стекла, извлеченный из кармана Дэви, был изучен. Да, его можно скопировать, причем легко, но придется подождать примерно два месяца.

— Это не имеет значения, – сказал Дэви на своем идеальном литературном французском. – Моя племянница живет тут, она жена нашего посла. Когда заказ будет готов, отошлите его ей.

Снова улыбки, комплименты, торжественные заверения в любви:

— Как мы беспокоились о вас, когда Лондон бомбили.

— А как мы беспокоились о вас во время оккупации. В тысячу раз хуже, когда они маршируют по улицам, чем когда пролетают над головой.

— Да, пожалуй. Мой сын был выдворен… мой зять убит – c’est la vie^[80]!..

Оказавшись опять в саду Тюильри, мы сели, чтобы начать нашу, как говорят политические деятели, дискуссию о Дэвиде. Я описала прибытие «святого семейства» и их последующее поведение. Дэви заинтересовался.

— Дорогая моя! Недоброжелательные французы! Как они это восприняли?

— Мило и вежливо, как всегда, по отношению ко мне.

— Жаль, я не могу слышать, что они говорят друг другу наедине. Конечно, я видел отчет Мокбара о дзен-буддистах и не обратил на него внимания, но, похоже, в кои-то веки в его бреде содержится зерно истины. Послушай, посмотри на эту статую древнего галла. Что он делает?

— Похоже, ест пекинеса – или целует его?

— Нет… это его собственная борода, но почему он держится за нее обеими руками?

— Весьма своеобразно.

— Ты могла бы сообщить, что мой крестник женился.

— Никто не знал. Епископ города Бери увидел это в газете – Альфред звонил ему, и они погоревали вместе. О, Дэви, ну разве современный мир не тягостен?!

— Отвратителен. Нет больше никаких норм поведения.

Мы сидели, грустно глядя на галла.

Потом Дэви произнес:

— Я знаю, что мы должны сделать для Дэвида. У него, вероятно, старый стереотип эмоциональной нестабильности и отсутствия рационализма плюс серьезное нарушение работы желез. Ему наверняка потребуется серия инъекций и курс психотерапии. Я рассчитываю, что Юнгфляйш найдет нам подходящего специалиста – там, где есть американцы, в изобилии есть кушетки психиатра. Сумасшествие – их национальная индустрия. Что тут смешного?