Книга Любовь в холодном климате, страница 130 – Нэнси Митфорд

— Так, Седрик и Малыш очень увлеченно общаются. Я думаю, Малыш любуется костюмом Седрика, это что-то вроде грубого голубого твида, очень красивый, с алым кантом. Ну, так, как он любит.

— Я прямо вижу это, – сказала Полли, расчесывая волосы.

Мне не очень хотелось говорить, что леди Монтдор в это время заглядывала через стену церковного кладбища на могилу своей золовки. Малыш и Седрик оставили ее там и брели вместе к кованым железным воротам, ведущим в огород, смеясь, болтая и жестикулируя.

— Продолжай, – потребовала Полли, – не молчи, Фанни.

— Вот медсестра, она подплывает к твоей матери, которая буквально лучится… Они обе сияют… никогда не видела таких улыбок. Господи, как сестра наслаждается! Вот они идут. Твоя мать выглядит очень счастливой, а я чувствую себя очень сентиментальной, видно, как она по тебе скучала, да-да, в глубине души, все это время.

— Вздор, – фыркнула Полли, но вид у нее был довольный.

— Дорогая, я чувствую, что буду здесь лишней. Позволь мне улизнуть через гардеробную Малыша.

— О, ни в коем случае, Фанни. Ты меня огорчишь, если так поступишь… Я настаиваю на том, чтобы ты осталась… Не могу находиться с ней наедине, как бы она ни улыбалась.

Возможно, ей, как и мне, пришло в голову, что широкая улыбка леди Монтдор, вероятнее всего, померкнет при виде дочери в почти не изменившейся комнате леди Патриции, в той самой постели, где леди Патриция испустила последний вздох, и что ее отвращение к поступку Полли обретет новую остроту. Даже я находила эту ситуацию довольно неприглядной, пока к ней не привыкла. Но повышенная чувствительность никогда не входила в число слабостей леди Монтдор, и вдобавок великое пламя счастья, что разжег в ее сердце Седрик, уже давно выжгло все эмоции, которые не были напрямую с ним связаны. Он был теперь единственным в мире человеком, который имел для нее какое-то значение.

Так что широкая улыбка не погасла, леди Монтдор излучала решительное благодушие и поцеловала сначала Полли, а потом меня. Она обвела глазами комнату и сказала:

— Ты передвинула туалетный столик, так гораздо лучше, больше света. Прелестные цветы, дорогая, эти камелии – можно я сорву одну для петлицы Седрика? О, они от Пэддингтона, не так ли? Бедный Джеффри, боюсь у него небольшая мания величия, я ни разу не гостила у него после того, как он получил наследство. Его отец был совершенно другим, очаровательный человек, наш большой друг, его также очень любил король Эдуард. И, конечно, Лоэлия Пэддингтон была восхитительна – люди вставали на стулья, чтобы ими полюбоваться. Так, значит, бедный малютка умер. Полагаю, это и к лучшему: детей сейчас так дорого содержать…

Сестра, которая вернулась в комнату как раз в тот момент, когда прозвучала эта реплика, схватилась за сердце и чуть не упала в обморок. Это было нечто, о чем ей предстояло рассказать своим следующим пациентам. Никогда за все время работы не доводилось ей слышать таких слов от матери, обращенных к единственной дочери. Но Полли, взиравшая на мать с открытым ртом, вбиравшая в себя каждую деталь ее нового облика, осталась совершенно равнодушной к неучтивой реплике. Это было слишком типично для мировоззрения леди Монтдор, и поэтому тот, кто был воспитан ею, не находил в этих словах ничего странного или огорчительного. В любом случае, я сомневаюсь, что Полли сама придавала большое значение смерти ребенка. В какой-то степени она напоминала мне корову, чьего теленка забрали сразу после рождения и которая не осознает своей потери.