Книга Кружево Парижа, страница 99 – Джорджиа Кауфман

— Что такое «шива»? – спросила я, ошеломленная, словно муха, которую без задней мысли сбили на лету.

— Шива означает семь дней траура, который мы соблюдаем. Эти семь дней, фрау Дюмаре, вам нужно носить рваную одежду и ходить босиком, сидеть низко, ближе к земле. Мы закрываем зеркала, потому что вас не должно тревожить, как вы выглядите.

Он подвел меня к единственному низкому стулу, который кто-то поставил в дальний угол комнаты.

— Тут вы должны сидеть, – пояснил он.

Когда я на него уселась, меня осенило, что он прав. Мне не было дела до моей внешности, более того, я даже не представляла, что когда-нибудь снова ею займусь.

Он немного постоял около меня, потом объяснил:

— Мир был создан за семь дней, и семь дней мы скорбим об усопших.

Он отступил на шаг и сказал:

— Живите долго.

Долго! Я тогда была далека от такой мысли.

Смеркалось. В дом потянулись люди, приходившие на похороны. Раввин возглавлял читающих молитвы, мужчины декламировали нараспев вместе с ним, женщины держались вместе, в стороне. Один из коллег Шарля произнес панегирик. С низкого стула я видела лишь лес ног. Я закрыла глаза, но передо мной сразу возникло видение: насекомые, роящиеся вокруг носа и полураскрытых губ Шарля. Я стиснула кулаки и коснулась паркета из древесины жакаранды на полу.

Послышался звук настраиваемой гитары. Потом тихий голос, полный томящей боли, запел Chega de Saudade. Пел Жуан Жильберту. Я подняла голову, удивляясь, уж не привиделось ли мне это, но в комнате все притихли, словно слушая молитву. Я зажмурилась. Наверное, Шарль в тот вечер, когда они беседовали, попросил Жуана прийти еще раз. Это были его последние объятия и дар для меня. Звуки окутывали меня, слезы лились рекой, вымывая страшный образ насекомых. Но мне не хотелось расставаться с печалью, только так я чувствовала связь с Шарлем. Мне хотелось завернуться в грусть, словно в одежды. Я отколола золотую брошь и вонзила в шелковую черную ткань, сминая и вытягивая, пока платье не порвалось.

Люди, один за другим, проходили мимо, пожимая мне руку, обнимая… И потом мы остались вдвоем: Граса и я. В доме стало темно и тихо. Я поднялась с низкого стула и пошла наверх.

Я остановилась на пороге комнаты, теперь не нашей, а моей спальни, и уставилась на постель. Граса как-то выкроила время, чтобы сменить белье на чистое и хрустящее. Обхватив себя руками, я прошла мимо пустой кровати в ванную. Вместо своего отражения в зеркальной стене я увидела простыню. Будто в тумане, я поняла, что в доме стало темнее и не из-за моего настроения, а из-за закрытых зеркал.

Австриец и хозяин другого убежища для еврейских эмигрантов из Европы приходили еще пять раз молиться за Шарля. Если бы я хоть что-то соображала, то была бы озадачена такой добротой, но я воспринимала это как непонятное желание Шарля, который после смерти стал больше евреем, чем при жизни. Во время этих ночных молитв у меня было время поразмыслить, почему Шарль выбрал такой уход, эти ритуалы, этот непонятный язык. В нашей совместной жизни ничего еврейского не было. Но, возможно, в этом и заключался смысл: быть евреем для него означало смерть. Ведь именно национальность послужила причиной смерти его семьи. Он хотел жить свободным от этой ноши, но в смерти пожелал вернуться к единоверцам, как свидетель, выживший в аду.