Книга Кружево Парижа, страница 86 – Джорджиа Кауфман

С возрастом уставать начинаешь раньше и поздние вечеринки переносить все труднее. Прошли те дни, когда я могла веселиться всю ночь напролет, не спать до рассвета и идти плавать на море, глядя, как оранжевое солнце медленно поднимается из атлантической дремы, а потом пить свежий сок и отправляться в офис в старый разрушающийся центр Рио. Там у меня был шезлонг, покрытый янтарно-желтым шелком, где можно было вздремнуть между телефонными звонками, встречами и моделированием одежды.

В те дни снотворного мне не требовалось. Видишь, ma chère, это единственный пузырек без этикетки. Неприметный белый пластиковый флакон. Я всегда срываю с них этикетки, не хочу способствовать злоупотреблению. Я давно не пью снотворное.

Барбитураты, если их пить нечасто и понемногу, помогают, но при неправильном приеме они опасны, так как может появиться зависимость. Я стала их принимать после разговора с Грасой, который лишил меня сна.

Однажды утром, сварив мне кофе, она выпалила:

— Что с сеньором Шарлем?

— Ничего, – ответила я, едва обратив внимание на вопрос.

Но когда она занялась своими делами, я не смогла выбросить ее вопрос из головы, и меня охватило беспокойство. Допив кофе, я вернулась наверх в нашу спальню и встала в дверях.

Шарль еще спал, и я тихонько прошла в комнату, чтобы его не разбудить. И не столько осознанно, сколько интуитивно сняла с него простыню. Я изучала его не как любовница, а как жена, но так и не поняла, как мужчина, целыми днями корпевший над лабораторными столами, поднимая и наполняя пробирки, мог поддерживать такую физическую форму.

Природа наградила его силой и мускулатурой, болел он редко. Его оливковый цвет лица, темные кудрявые волосы и добрые карие глаза хорошо приспособились к бразильскому климату. Он не лежал часами на солнце специально, но загорал, ныряя в волны Атлантики и играя на пляже, и его кожа приобрела здоровый бронзовый оттенок. Он редко сидел на месте.

Перемены трудно заметить, когда ты рядом, поэтому я заставила себя внимательно его исследовать, как разглядываю макет платья. Шарль похудел. Руки и грудь уменьшились, когда-то упругие мускулы исчезли. Наблюдая за дыханием, я увидела, как проступили ребра, а потом потрогала на руке кожу, она уже не была мягкой, а загрубела. И он был болезненно-бледный, под коленкой виднелся синяк и еще один – на бедре.

Я поцеловала синяк и провела пальцем по неподвижной ноге и вверх по спине, еще больше встревожившись при виде маленьких поврежденных кровеносных сосудов, лопнувших в синяки, замаскированные побледневшим загаром. Шарль перекатился на живот, показав крапчатые отметины крохотных фиолетовых повреждений на спине. Кожа рук и спины была в светлых пятнах.

Шарль зашевелился и снова заснул. С тех пор прошло больше тридцати лет, но когда я останавливаюсь и позволяю себе вернуться мыслями к тем дням, то вспоминаю смятение, охватившее меня, когда я села на кровать рядом с ним. Уверенность и безопасность, с которыми я прожила десяток лет, в одночасье рассыпались.

Не так давно я купила мейсенский фарфор, старинный сервиз, но такой, чтобы им пользоваться. И время от времени то тарелка разобьется, то чашка исчезнет – сколы, трещины, пропажи, – пока год назад я не обнаружила, что посуды не хватит, чтобы накрыть стол к званому обеду.