Книга Кружево Парижа, страница 36 – Джорджиа Кауфман

Он будто зацепился за нитку, и, если хоть чуть за нее потянет, все расползется.

— Когда едете? – отрывисто спросила я.

— Как только все устрою.

Иголка почему-то застряла в ткани, и я никак не могла ее проткнуть.

— Без нас?

— В этом вся загвоздка, – признался он и, как всегда, когда переживал стресс, потер сзади шею. – Я всю дорогу о вас беспокоился. Мне не хотелось бы вас бросать, но никак не придумаю, как взять вас с собой. Вы мне не дочь, и, как бы я ни любил Лорина, он мне не сын.

Он помолчал, моя иголка наконец прошла сквозь ткань, и, хоть пальцы и дрожали, я продолжала шить.

— Вы мне не родственники, но стали моей семьей. Вы все, что у меня осталось в этом мире. И потом, мне пришло в голову, если бы мы поженились, вы могли бы поехать со мной как жена, а Лорин стал бы мне сыном.

Я воткнула иголку в ткань. Он смотрел не на меня, а на газету, потом перевернул ее, встал и, дойдя до камина, коснулся фотографий погибших детей.

— Когда вы сюда приехали, я и не предполагал, что снова полюблю. У меня была семья, и я ее потерял. Мне хотелось высохнуть, как умирают осенние листья, и улететь прочь. Но вы перевернули все. Я вновь ожил.

Раскрасневшись, он смотрел на меня горящими проницательными карими глазами. В Германии он подстриг седую бородку и с правильными острыми чертами лица, наверное, был очень привлекателен в молодости. «Гусиные лапки» и морщинки только подчеркивали его улыбку.

— Я дам вам с Лорином свою фамилию и защиту. Понятно, что я старше вас, но еще не совсем стар. Мы жили бы настоящей семьей.

Кровь отхлынула от моего лица. Не может быть, что он такое говорит? Настоящая семья: муж и жена. Я многим была обязана этому доброму человеку, но выходить за него замуж…

Я заставила себя ответить:

— Даже не знаю что сказать.

— Сейчас ничего не говорите.

Он взял меня за руки и нежно притянул к себе. Мы стояли лицом к лицу. С тех пор, как он принял Лорина, мы не были так близки. Мне не хотелось его обижать, и я не стала сопротивляться.

— Спокойной ночи, Роза.

Он наклонился ко мне, и я закрыла глаза. Его мягкие теплые губы коснулись моих. От него пахло путешествием, сигаретами и сырой шерстью.

— Подумайте об этом. Завтра я начну готовиться к отъезду.

Он, повернувшись, вышел из комнаты, а я рухнула на стул.

Голова у меня шла кругом. Последний раз чужие губы касались моих при прощании с Томасом. Он обещал меня найти. Томас был человеком чести, а значит, если жив, сдержит слово. Я его все еще любила, еще помнила, как он касался меня нежными руками, когда я закрыла ночью глаза, хранила память о поцелуе. Но я понятия не имела, сколько его ждать, прежде чем придет время сдаться.

Пойми, ma chère, с тех пор, как я бежала из Оберфальца, прошло больше двух лет. Однажды я написала герру Майеру, когда устроилась в Санкт-Галлене, и он сообщил, что Томаса куда-то перевели и адреса он не оставил. Прошел почти год, как окончилась война, а теперь профессор меня поцеловал. Прикосновение его губ меня никак не тронуло, только смутило. Он был по-прежнему со мной обходителен и добр, ничего не лишал, никогда ничего не требовал, но после его предложения наша жизнь неизбежно должна была измениться.

На следующее утро, развернув новую ткань Иды Шуртер на огромном обеденном столе для гостей, я понаблюдала за мальчиками.