Книга Кружево Парижа, страница 34 – Джорджиа Кауфман

Он вышел из комнаты и через минуту с озабоченным видом вернулся.

— Мои сыновья – близнецы, – рассеянно пробормотал он. – Они появились – бац, бац – один за другим. Крохотные, вышли легко, не то что Ирма. Она была крупным ребенком – четыре с половиной кило.

Меня снова пронзила боль, я напряглась и потужилась.

Теперь схватки стали чаще.

— Вот это правильно, – успокоил он, присев передо мной на корточки. – Дышите глубже. Похоже, доктор Остер опоздает. Наверное, помогать придется мне.

Я кивнула. Говорить не могла.

Заручившись моим согласием, он вымыл руки и, достав из шкафа чистое полотенце, опустился передо мной на колени.

Боль перешла на новый уровень. Она стала такой сильной, что я представляла ее переливчатым облаком из крохотных белых и синих ножей, протыкавших внутренности. Та, кто я есть или кем была, отступила на задний план – мое тело стало сосудом для родов, а я сторонним наблюдателем.

Я посмотрела вниз: из меня высовывался наружу розовато-серый округлый купол со светлыми прожилками.

— Роза, осталось чуть-чуть, – подбодрил профессор. – Потужитесь еще два или три раза – и все.

Подоспела следующая схватка. Я кричала и тужилась. Боль сине-белой молнией пронзила меня насквозь. Когда она отступила, я боялась посмотреть вниз: меня будто разорвало пополам.

— Смотрите, да вы почти управились!

Между ног виднелась крохотная головка на белой массе.

— Роза, будете тужиться в следующий раз, ребенок выйдет, и я его поймаю.

Я кивнула, снова приходя в себя.

Боль нахлынула снова, я закричала и напряглась изо всех сил. А когда открыла глаза – все закончилось, и профессор с повлажневшими глазами, улыбаясь во весь рот, держал на руках дитя.

Ребенок закричал.

— Ай, молодец! Как славно! – засмеялся профессор, заворачивая дитя в полотенце. – У него богатырские легкие.

— У него?

— Да, это мальчик, хорошенький. И он, кажется, проголодался.

Профессор вручил мне сверток, и я прижала его к себе. Ребенок был крохотный, розовый и лысый, личико сморщенное от отчаяния или шока, не разобрать.

— Привет, малыш, – умиротворенно сказала я.

И будто в ответ на мой голос он перестал кричать и взглянул на меня.

Профессор смыл кровь с рук и накрыл меня полотенцем.

— Пойду выясню, что случилось с доктором Остером.

Я вглядывалась в крохотное детское личико, боясь обнаружить черты его отца, но увидела только глаза, темно-синие, как летнее небо в горах. Меня захлестнуло волной любви и радости, и в тот момент я поняла.

Ребенок – не ублюдок Шляйха. Он мой сын.

В него влюбилась не только я. Неделю после его рождения профессор не позволял мне ничего делать, только отдыхать и кормить.

— Справлялся же я с этим раньше и теперь смогу, – отклонял он мои протесты, мягко толкая назад в кровать.

Когда бы я ни оставляла спящего ребенка и вставала сварить кофе или принять ванну, то, вернувшись, видела, как профессор смотрит в кроватку, иногда улыбаясь, иногда роняя слезу.

— Послушайте, Роза, – где-то через неделю заметил он, – нельзя же его вечно звать ребенком. Он имеет право на имя.

— Знаю, – вздохнула я, – но это так трудно.

— Но, наверное, есть какие-то мысли?

— Я думала о Томасе.

— Как Томас Фишер?

Он посмотрел на меня, потом на ребенка.

— Значит, Томас…

— Нет-нет, – поспешила объяснить я, – отец не он.