Книга Кружево Парижа, страница 157 – Джорджиа Кауфман

Он сел, взял два бокала и налил в них вина.

— Альбом частично рассказывает о твоей жизни, – заметил он, колеблясь и вручая мне бокал. – Но здесь упущен важный эпизод.

— Да.

За деликатность я любила этого человека еще больше. Он так долго ждал, ничего не зная, и все же не давил на меня.

— Что произошло в Санкт-Галлене? С твоим ребенком?

Он покрутил бокал в руках, и рубиновая жидкость заплескалась о стекло, выдавая волнение.

Я сделала глубокий вдох.

— У меня родился сын. Его зовут Лорин.

Он вскочил от удивления и широко раскрыл глаза.

— Лорин?

— Я назвала его в твою честь, потому что человека лучше тебя не встречала.

Я протянула руку через стол и накрыла ладонью его руку.

— Я и сейчас так думаю. Ты сделал для меня больше, чем родители.

Он покачал головой:

— Твоя мать винила себя.

Он вздохнул.

— Просто она была слишком занята.

— И за это я ее ненавидела, – ответила я.

Но когда я произнесла это вслух, во мне что-то дрогнуло, я поняла, что ненависть ушла.

— Но, наверное, я и сама такая.

Может, ее бы простила, а себя никогда.

Я выпила глоток вина и начала рассказывать. Рассказала ему все про старого профессора Гольдфарба, про шитье платьев, про маленького Лорина, про фрау Шуртер и побег в Париж, чтобы разбогатеть. Потом о встрече с Мадлен, Диором и Шарлем, как, вернувшись за маленьким Лорином, обнаружила, что он меня не узнает, про усыновление и мои отчаянные поиски дальше, когда я узнала, что у него новый приемный отец и они уехали в Германию. О том, как я купила дом в надежде, что однажды он вернется.

Лорин не перебивал и долго молчал, когда я закончила рассказ.

Потом встал и забрал у меня альбом.

— Да, целая история.

Он положил альбом назад в шкаф и убрал ножницы, клей и газеты.

Я в изнеможении положила голову на руки.

— Я так и не уверена, правильно ли я поступила. Сделав первую ошибку, оставив его, не усугубила ли я ее, отдав его Шуртерам совсем?

Лорин положил руку мне на плечо, словно благословение или прощение.

— А что с Томасом? – снова усаживаясь, спросил он.

— Я долго считала его погибшим.

Я закрыла глаза, пытаясь вспомнить, что я чувствовала. – Мне просто не верилось, что он не станет меня разыскивать.

— Значит, он не умер? Жив? – улыбнулся старик.

У них была странная дружба, но они по-настоящему любили друг друга.

— Не знаю, – неохотно продолжила я, не желая разбивать появившуюся у него надежду. – В 1963 году, когда я отправилась повидаться с профессором Гольдфарбом в Израиль, он мне рассказал, что Томас приезжал меня искать, но то было в 1948 году. За это время всякое могло случиться.

— По крайней мере, войну он пережил, и это хорошо.

Он постучал по столу.

— А сюда он не возвращался?

— Нет. А зачем? Тебя тут не было, – удивленно поднял брови Лорин. – Еще неизвестно, как бы его здесь встретили.

— Это точно. Я никогда не воспринимала его как нациста.

— Потому что он им не был. Это чувствуется, – Лорин посмотрел на руки. – Ему приходилось притворяться, чтобы выжить.

Я кивнула.

— И на этом след оборвался?

— Да. В 1948 году он был в Берлине. Это все, что я знаю.

Когда Джим вернулся с чемоданами, мы продолжили играть в карты и пить вино. Через несколько партий я сдалась и объявила, что устала.

Лорин улыбнулся.

— Скажи своему одаренному мужу, что я побью его в шахматы. Если он, конечно, играет.