Книга Кружево Парижа, страница 109 – Джорджиа Кауфман

— Ждать, – вздохнула я. – Что еще остается? Я даже не знаю новой фамилии Иды. Найти ее невозможно.

Он откусил кусочек пирожного и уставился на золотистые холмы.

— А Томас?

Он внимательно наблюдал за моей реакцией.

— А как же Томас?

Что-то в его взгляде меня взволновало.

— Он умер? Я ничего о нем не слышала с тех пор, как в 1944 году покинула Оберфальц. Прошло почти двадцать лет.

Профессор покачал головой и сказал:

— Он не умер.

— Что?

От новости у меня перехватило дыхание, и я глотнула воздуха.

Профессор переждал, пока я приду в себя, и продолжил:

— По крайней мере, не погиб во время войны.

— Вы его видели?

— Нет. В 1948 году он мне написал. Он приехал в Санкт-Галлен, искал вас.

— Я переехала в Бразилию в конце 1947-го.

— К тому времени мы оба уехали, но в Высшей школе ему дали мой адрес.

— И вы ему ответили? – спросила я, отчаянно желая знать все, что он расскажет.

— Я написал ему все, что знал, – сообщил он, и я вздохнула. Зная, какого мнения обо мне был тогда профессор, трудно было рассчитывать на хороший отклик.

— Где он тогда жил?

— В Берлине.

— А после вы что-нибудь о нем слышали?

— Нет.

На следующее утро, стоя на прохладной плитке перед зеркалом в ванной отеля, я внимательно присмотрелась к себе. Когда я встретила Томаса, мне было пятнадцать, в шестнадцать мы полюбили друг друга. В восемнадцать я оставила Лорина и профессора в Санкт-Галлене. Я тогда и не подозревала, что природа наградила меня красотой: я была свежа, полна сил и энергии и безыскусна, как созданный для меня Шарлем парфюм.

Теперь, в тридцать пять, перед тем, как навести красоту, я видела в зеркале морщинки вокруг глаз и рта и поблекшую кожу. Девушки, которую знал Томас, больше не было.

Однако, когда я, юная и беспомощная, сбежала через перевал в Санкт-Галлен, у меня не было за душой ни гроша. Я даже ребенка бросила.

Теперь же я стала модельером и деловой женщиной. Я работала и зарабатывала, приобрела известность. Без колебаний летела на другой конец земного шара повидаться с друзьями. Ко мне пришел успех. Я всего добилась сама.

Я взяла карандаш и подалась вперед, к зеркалу, чтобы провести стрелки. В уголке глаза появилась слеза. Промокнув глаза, провела линию под ресницами. Невысохшую подводку тут же смазала еще одна слеза, по щеке потек темный ручеек. Я увидела то, что предлагал мне профессор и от чего я отказалась. У него была семья.

Я снова наклонилась к зеркалу, но сосредоточиться уже не смогла: глаза затуманились, и в раковину закапали темные слезинки.

Уединение не нарушалось несколько лет, я жила лишь наполовину. Бизнес требовал посещать светские вечеринки, но удовольствие я черпала только в музыке, последнем даре Шарля. В 1962-м, через год после поездки в Париж, Стэн Гетц выпустил свою версию классической босановы, и с тех пор американские джазовые музыканты наводнили ночные клубы Рио, исполняя кул-джаз, интерпретацию бразильской музыки. Шарлю бы понравилось, ему не хватило всего нескольких лет, чтобы застать этот музыкальный расцвет. Бразилия превращалась в культурный центр. Люди восторгались новым левым президентом, Жуаном Гулартом, и оптимистический настрой в стране вкупе с моей поездкой в Париж что-то во мне перевернули. Я стала завсегдатаем джазовых клубов, где исполняли босанову. Хотя я и выходила в свет, но, как ты говоришь, «не прилагала никаких усилий», но и так мужчины пытались завязать со мной знакомство, однако вскоре сдались, и я стала непременным атрибутом, мрачной «черной вдовой», не вызывавшей интереса. Музыка меня отвлекала. Она, как и Шарлю, поднимала мне настроение, освобождая от боли. Она и напоминала мне о нем, и освобождала от тоски.