Книга Беспощадная любовь (не) главного героя, страница 95 – Валентина Ладная

Ярость, горячая и слепая, прорывает оцепенение. Я пытаюсь двинуться вперед, вырваться из роли беспомощного зрителя.

— Что ты с ней сделала? — мой немой вопрос звучит в пространстве между нами, наполненном свистом и хлюпаньем.

Ее улыбка становится шире, откровеннее, обнажая идеальные острые зубы.

— Вернула свое. И отняла у нее… самую малость. Ее силу. О, ты не представляешь, Раднор, насколько она уникальна. Такая чистая… такая чуждая всей этой грязи. Как родниковая вода в помойной яме.

— Кто она? — вырывается у меня, и голос звучит хрипло, даже в этом ментальном пространстве.

Ведьма закатывает глаза с преувеличенным, театральным презрением.

— Ты до сих пор не понял? Конечно же… Куда вам, великим мужам, которые кичатся мускулами и мечами, но слепы, как кроты. Она не отсюда. Я пожертвовала своим телом, своим проклятым именем, всей своей горькой историей… чтобы призвать потерянную душу. Ее душу. Заблудившуюся. Особенную. Способную вобрать в себя свет, жизнь, исцеление… стать идеальным, живым сосудом. Сосудом, который наполнится силой. Моей силой, которую я в него волью. И мне вернется утраченное. Мое совершенство. Моя мощь. Моя… цель.

Ледяная рука сжимает мое горло, хотя физически я точно знаю — ее нет.

— Она выживет? — хриплю, силясь снять с себя давление.

Но ведьма лишь победоносно скалится и смотрит на меня как на упрямого, глупого ребенка.

— Зачем? — ее голос становится тише, но оттого только страшнее. — Зачем мне это нужно? Она помеха. Когда моя цель — стать целой, сильной, настоящей. Ее предназначение — быть удобрением для моей силы. И она свое выполнила.

— У тебя ничего не получится, — шиплю, цепляясь за последнюю соломинку. — Я не допущу. Я разорву тебя на клочки, даже если это последнее, что я сделаю.

— Уже допустил, — парирует она со спокойной, убийственной уверенностью. Легкое, насмешливое движение ее руки, и пространство вокруг нас дрожит.

— Она не вернется к тебе. Она растворится как дым от костра. Как слезы, высохшие на ее щеках. А я… я проснусь в ее теле. Окрепшем, напитанном ее чужеродной силой. И начну сначала. С чистого листа. Но уже со знанием. И мощным мечом.

Больше терпеть это я не могу. Звериный рев, смесь ярости, боли и отчаяния, вырывается из меня. Я делаю шаг к ней, настоящий, физический шаг в этом бредовом видении, готовый вцепиться ей в глотку, раздавить, уничтожить.

— НЕТ!

Но она лишь смеется. Коротко, звонко, как треск льда. И небрежным, почти невесомым движением ладони отбрасывает назад.

Это не удар. Это растворение реальности. Мое сознание, мое «я», отрывается от этой сцены. Я лечу в темноту, которая уже не теплая и сияющая. Она черная. Холодная. Давящая.

И вода возвращается. Настоящая. Ледяная. Соленая. Безжалостная вода. Она хлещет в легкие, обжигая их изнутри ледяным огнем. Я захлебываюсь, барахтаюсь, дракон во мне бьется в панической агонии. Но мы не плывем. Мы камнем идем ко дну. Тьма смыкается. Густая и непроглядная. Последнее, что успевает промелькнуть в угасающем сознании, осознание пустоты в моих руках. Ее тело… оно исчезло, растворилось в этой ледяной пучине, унесенное течением ее собственного проклятого прошлого. Я остаюсь один. В темноте. Без воздуха. Без нее.

И эта мысль страшнее самой смерти.

Тьма. Давление. Лед в легких, превращающий каждый инстинктивный спазм в пытку. Дракон во мне бьется, как птица в клетке из собственных ребер, но его мощь бесполезна здесь, в этой бездне, где нет ни верха, ни низа, только бесконечное падение в холодную пустоту.