Книга Беспощадная любовь (не) главного героя, страница 89 – Валентина Ладная

Не светом, а образами.

Четкими, яркими, насыщенными до болезненности. Это не грезы. Это воспоминания. Но не мои.

Я вижу себя. Но это не я.

Это — Оливия. Та самая. Настоящая. И она показывает мне себя без прикрас.

Вот она стоит на широком каменном балконе башни, парящем над спящим городом или тёмным лесом, — не понять. Ночь теплая, звездная, воздух густой и неподвижный. Всё пространство балкона — живая стена из вьющихся ночных цветов, темно-фиолетовых, почти черных. Их тяжелый, пьянящий, слегка удушливый аромат висит в воздухе. Его можно почти ощутить на языке.

На ней платье — шедевр портного и орудие устрашения. Черный бархат, поглощающий свет, так что силуэт сливается с ночью, и только бледное лицо и руки выступают из мрака. Платье ниспадает строгими, царственными складками, скрывая каждую линию тела, каждый намек на женственность. Оно — доспехи. Ее волосы, отливающие синевой воронова крыла, убраны в невероятно сложную прическу, где каждая прядь подчинена порядку, переплетена с жемчужными нитями, холодными и мертвыми, как слезы.

Она идеальна. Безупречна. И абсолютно безжизненна, будто изваяние. Она смотрит в ночь. В ее глазах, даже в полумраке, видна не тяжесть, а груз. Груз принятых решений, отданных приказов, оборванных жизней. Это взгляд не мечтательницы, а тактика просчитывающего следующий ход на гигантской шахматной доске, где фигуры — это люди. В этом взгляде нет сомнений. Только холодная, выверенная до миллиметра воля.

Ее воля. Резкая смена декораций, от которых у меня внутри всё сжимается. Темная, душная от роскоши спальня. Воздух пахнет дорогими благовониями, потом и сексом.

Оливия.

Обнаженная, совершенная в своей физической форме, как античная богиня, страстно восседает на мужчине. Ее тело выгнуто в неестественно чувственной арке. Это не соитие. Это ритуал. Демонстрация власти через самое примитивное.

Ее движения отточены и безжалостны. В них нет и тени нежности, только хищная, животная целесообразность. Она насаживается на него с силой, ее пальцы не ласкают, а впиваются в его плечи, оставляя на коже багровые полумесяцы от ногтей. Ее голова запрокинута, на пухлых губах застывает стон наслаждения, оскал — торжествующий, жадный, потребляющий. Мужчина под ней стонет, его тело напряжено до предела, мышцы выпирают буграми.

— Любимая… — вырывается у него хриплый, разбитый шепот. И я не просто вижу — ячувствую его извержение внутри нее, этот жаркий, влажный спазм.

В ответ издаёт громкий, пронзительный стон, полный удовольствия и триумфа. И не прекращает двигаться, выжимая из него последние капли, утверждая свою власть над самой его плотью, над его слабостью. Это не близость. Это подчинение. И снова все меняется.

Тишина. Тот же будуар, но теперь освещенный мягким, тусклым светом ночника. Они лежат в постели, сплетенные в спокойных ленивых объятиях. Она прижимается щекой к его груди, ее рука лежит на его животе, а пальцы слегка шевелятся, будто перебирая невидимые нити.

И на ее лице… нет и тени той хищницы, там нежность, подлинная, хрупкая, почти девичья. Она смотрит на спящего мужчину сквозь полуопущенные ресницы, и в ее глазах светится то самое чувство, от которого сжимается и ноет даже самое черствое сердце. Любовь. В этот миг она не Ведьма, не Повелительница. Она просто женщина. Уставшая, ранимая, нашедшая пристанище. Этот контраст пугает больше, чем ее жестокость. Резкий, режущий скачок. Величественный тронный зал, залитый холодным светом, льющимся с высоких витражей. Она стоит у подножия трона из черного полированного дерева. На троне — он. Тот самый мужчина. А рядом, прильнув к его руке, — другая. Юная, прелестная, с глазами, полными слез и животного ужаса.