Книга Беспощадная любовь (не) главного героя, страница 88 – Валентина Ладная

Ужин проходит почти в полной тишине, нарушаемой только треском огня. Раднор снимает с вертела зарумянившееся мясо. Делит его. Самые лучшие, сочные куски он молча протягивает мне и юноше. Тот берёт еду автоматически, жуёт, не глядя, словно не чувствуя вкуса. Я же ем медленно, наслаждаясь простотой и насыщенностью вкуса. Это лучшая еда в моей жизни. Потому что она здесь и сейчас.

Закончив, юноша, не говоря ни слова, заворачивается с головой в плащ, отворачиваясь к темному стволу дерева и замирает, сливаясь с тенью.

Раднор гасит часть костра, разгребая угли, оставляя только тлеющую сердцевину, которая будет согревать нас до утра. Подходит ко мне. Не спрашивает, не ищет разрешения, а просто ложится рядом, уверенно и бережно обвивая меня одной рукой. Моя спина плотно прижимается к его груди. Его подбородок ложится мне на макушку. Его дыхание, ровное и глубокое, раздувает мои волосы, а от тела исходит сильное, животное тепло, которое прогоняет ночную прохладу и проникает глубоко внутрь, растворяя последние остатки напряжения. И в моей груди возникает это знакомое, щемящее чувство. Оно сжимает сердце, заставляет дыхание сбиться. От этой невероятной близости. От этой хрупкой и в то же время несокрушимой связи. От понимания, что все теперь по-другому. Навсегда.

Под стук его сердца, под мерный ритм его дыхания я погружаюсь в сон.

Глубокой ночью, когда сама природа будто затаила дыхание, со мной начинают происходить странные вещи.

Сначала исчезает тело.

Не в смысле онемения или сонного паралича. Я буквально перестаю его ощущать как что-то свое, цельное и подвластное. Оно растворяется. Становится невесомым, прозрачным и чужеродным. Разум отчаянно посылает сигналы: вот здесь должна быть твердость еловых лап, впивающихся в бок, вот здесь тяжесть его руки на моей талии, теплый и надежный якорь, вот здесь исходящее от его спины тепло, надежный щит от ночной прохлады. Но в ответ ничего. Абсолютная сенсорная пустота.

Я оказываюсь запертой в черной, безвоздушной тюрьме собственного сознания. Здесь нет верха, низа, границ. Только я и нарастающая, леденящая паника. Она не бьёт волной. Она просачивается как яд, заполняя каждую щель в мыслях. Мои собственные идеи, обрывки воспоминаний о прошедшем дне, образ Раднора — всё это мечется в темноте, как стая испуганных птиц. «Раднор!» — кричит из последних сил какая-то часть меня. Но горло, губы, диафрагма — всё это призрачно. Я парализована не физически, а словно заточена в центре того, что должно было быть «мной».

А потом наступает разрыв.

Это не боль в привычном понимании. Это ощущение, будто сама сердцевина моего существа, та невидимая нить, что связывает душу с плотью, натягивается до предела и рвется. Что-то живое и неотъемлемое внутри меня надламывается с тихим, внутренним хрустом. Точно невидимые когти впиваются в самую ткань моего «я» и начинают медленно, с невозмутимой жестокостью растягивать её в разные стороны. Боль острая, раздирающая, лишенная локализации. Она заполняет собой всю пустоту, становясь единственным центром моей вселенной. Я бы закричала, завизжала от этого первобытного ужаса, но не могу издать ни звука. Я всего лишь безголосый свидетель собственного распада.

Мамочки!

И в тот миг, когда кажется, что сознание вот-вот расплывется в этом вихре, черная пустота перед внутренним взором вспыхивает.