Книга Беспощадная любовь (не) главного героя, страница 120 – Валентина Ладная

На руках у нее завернутый в странную мягкую одежду ребенок.

Мои глаза. Наши глаза.

И мое сознание накрывает воспоминаниями. Все. Сразу. Как лавина, как обвал, как удар молнии в сухую траву.

Они накатывают волна за волной, смывая пустоту, заполняя каждую клетку, каждую щель, каждую трещину в моей душе.

Олеся.

Ее имя взрывается в голове, и за ним все.

Наша боль. Наша любовь. Наша потеря.

Все.

Я все вспомнил.

— Олеся... — шепчу я, и голос срывается, ломается, тонет в слезах, которых не было у меня сотни лет. Я даже не знал, что еще умею плакать.

— Раднор... — вскрикивает она и срывается ко мне, падая на колени.

От лица Олеси.

Беременность становится моим спасением и проклятием одновременно.

Когда я узнаю о своей беременности, мир раскалывается надвое. С одной стороны, я умираю от невыносимой тоски по нему, по Раднору, по тому миру, где пахло дымом и драконьей чешуёй, где ночи были горячими, а опасности настоящими. С другой — этот крошечный комочек жизни внутри меня, который растет, делится клетками, стучит маленьким сердечком и требует, чтобы я жила дальше. Ради него. Только ради него.

И я живу.

Дни тянутся медленно. Бесконечный токсикоз выматывает до состояния тряпки. Я могу сутками не вставать с постели, только бегать до ванной и обратно, держась за стены и проклиная всё на свете. Бабушкин дом, пропахший яблоками, пылью и старыми книгами, становится моей крепостью и моей тюрьмой одновременно. Я почти не выхожу на улицу. Только в магазин за самым необходимым, да и то стараюсь делать это поздно вечером, когда соседи, занятые домашними делами, не глазеют на странную девушку, которая живет одна в старом доме и, по слухам, «того, с приветом после той истории со свадьбой».

Врач, пожилая женщина с усталыми добрыми глазами и седыми волосами, заправленными под медицинскую шапочку, успокаивает меня на каждом приеме.

— Все в порядке, — говорит она, водя датчиком по моему округлившемуся животу. — Малыш развивается прекрасно. Сердцебиение отличное, сильное. А токсикоз — это нормально. Перетерпите. К первому шевелению обычно отпускает.

Я киваю, смотрю на это крошечное существо с уже различимыми ручками и ножками, на его головку, на позвоночник и чувствую, как внутри разливается тепло. Оно не заглушает тоску, но делает ее... терпимой.

Я постоянно думаю о Радноре.

Каждую ночь, засыпая в пустой бабушкиной постели, пахнущей лавандой и забытым детством, я представляю его лицо.

Но недели идут, и постепенно его образ начинает тускнеть.

Сначала стираются детали. Я перестаю помнить точный рисунок шрама на его плече, тот самый, что я целовала в нашу единственную ночь. Потом интонацию, с которой он произносил «Олеся», растягивая гласные, будто пробуя имя на вкус. Потом начинают расплываться черты лица. Я цепляюсь за воспоминания, как утопающий за соломинку. Уверена, если бы не ребенок внутри, не его толчки, не его живое, неопровержимое присутствие, я бы давно решила, что все это было сном. Бредом воспаленного воображения. Сказкой, которую я сама себе придумала, чтобы сбежать от реальности.

Но малыш шевелится. Живет. И я точно знаю, что это не сон. Это было. Он был. И ни время, ни расстояние, ни сами миры не могут этого отменить.

На третьем УЗИ, когда живот уже округлился настолько, что я с трудом завязываю шнурки, врач улыбается и сообщает: