Книга Сталь и пепел, страница 8 – Дмитрий Ворон

Именно в этот момент, когда контроль дал трещину, оно и пришло.

Не воспоминание. Не мысль. Вспышка. Яркая, как удар молнии по сетчатке.

Девчоночьи руки, тонкие, с цыпками, протягивают кусок ткани. Вышитый платок. На нем корявый, но старательный узор — что-то вроде солнца и дерева.

— На, братец. Чтобы удача была. И чтоб… чтоб ты вернулся.

Голосок звонкий, дрожащий. Лицо — огромные, серые, испуганные глаза в обрамлении темных, неубранных волос. Лиана. Сестренка. Двенадцать зим.

Картинка возникла и исчезла, оставив после себя физическое ощущение — тепло в груди и острую, режущую нежность. И тут же — леденящий ужас.

Я ахнул, как от удара в солнечное сплетение. Руки сами собой схватились за голову. Что это было? Галлюцинация? Осколок бреда?

Но мозг, лихорадочно цепляясь за любую информацию, уже анализировал. Образа не было в моей памяти. Никогда. Я не знал такой девочки. У меня не было сестры. Была только мать, давно умершая, и отец-алкаш, о котором я старался не вспоминать.

Это… это было не мое.

И тогда хлынуло.

Не потоком, а обрывками. Резкими, болезненными, как осколки стекла, вонзающиеся под кожу.

Зима. Холод в избе такой, что дыхание стелится туманом. Мать, Мира, кутает в продранный платок девочку. Ее лицо — усталое, изможденное, но глаза… глаза добрые и теплые. Она гладит по голове… меня? Нет, его. Лирэна.

— Ничего, сынок. Перезимуем. Весной посеем. Авось, уродится…

Запах пустых щей. Один горшок на троих. Картофелина, разделенная на три части. Тишина, нарушаемая только ворчанием в животе.

Скрип двери. На пороге — Степан, староста, с хмурым лицом и свитком в руках. Долги. Налоги барону. Нечем платить.

— Землю отберут, Мира. Или сына в солдаты. Выбирай.

Темнота. Лежать на печи и слушать, как мать тихо плачет за перегородкой. Чувство беспомощности. Горячее, стыдное, детское.

А потом — решение. Твердое, как камень. Нужны деньги. Много. Или землю отнимут. Им зиму не пережить. Война с соседним баронством. Вербуют. За каждого убитого врага — серебряная монета. За офицера — две. Просто.

— Убью двух-трех, — шепчет юный голос в темноте. — Получу награду. Хватит на год. Может, на два. Тогда и землю выкуплю, и Лиане платье новое…

Наивность. Чистая, дурацкая, детская наивность. Как будто на войне можно просто подойти и «убить двоих-троих», как кроликов на охоте. Как будто это игра. Как будто он сам неуязвим.

Я содрогнулся, охваченный новой волной — уже не боли, а яростного, бессильного стыда. За этого мальчишку. За его глупую, самоотверженную храбрость. Он шел сюда не за славой. Не из ненависти. Он шел, как на заклание, чтобы его семья не умерла с голоду. Как последний, отчаянный ресурс.

И что он получил? Не славу. Не серебро. Он получил пинки, тумаки и ведра для воды. Он получил презрительное «шнырь». Его убили свои же. Не в бою. Здесь, в этом вонючем бараке, медленно, изо дня в день, выбивая из него все достоинство, всю надежду.

Он умер. Я это чувствовал. Не как факт, а как пустоту. Там, где должна была быть его воля, его личность — зияла дыра. А я… я занял это место. Как падальщик. Как паразит.

— Нет, — прохрипел я вслух. — Это не так.

Но это было так. Я был здесь. В его теле. С его воспоминаниями. А его не было.

Ярость, которую я пытался сдержать, вырвалась наружу. Не криком. Тихим, сдавленным рычанием, который выкатился из глубины глотки. Я вдавил кулак в грудь, прямо над сердцем, где горело стыдом и бешенством.