Книга Сталь и пепел, страница 15 – Дмитрий Ворон

Через сорок минут я был мокрый от холодного пота, но в теле появилось новое, странное ощущение. Не сила. Контроль. Ощущение, что я чуть больше хозяин в этом чужом доме.

Я закончил, снова сделав цикл дыхания и легкой растяжки, и так же бесшумно вскарабкался на нары. Сердце билось ровно, не так, как после пробежки с ведрами. Это был прогресс. Микроскопический, но прогресс.

Перед сном я позволил себе последний анализ. Не тактический, а… моральный.

Я видел, как Элви, самый младший «шнырь», плакал сегодня тихо в своем углу, вытирая синяк под глазом. Видел, как Гендль, коренастый парень, тупо смотрел в стену, пока Горн отбирал у него пайку хлеба. Это была система, выстроенная на страхе и безнаказанности. Она не просто делала из них рабов. Она ломала их, вытравляя все человеческое, оставляя только инстинкт подчинения.

И я был частью этой системы. Пока. Я должен был пройти через это, чтобы выжить. Но мысль о том, чтобы смириться, чтобы стать таким же сломленным, вызывала во мне тихую, холодную ярость.

Нет. Я выживу. И я не сломаюсь. А потом… потом посмотрим.

Я закрыл глаза. В ушах стоял храп Горна. В носу — запах немытого тела и гнили. Но в груди уже тлела не ярость, а холодная, расчетливая решимость.

Аудит завершен. Ситуация признана критической, но не безнадежной. Ресурсы минимальны, угрозы — повсеместны. Цель утверждена: выжить и выполнить обязательства.

Следующий этап: накопление ресурсов. Начиная с еды.

Завтра я начну дипломатическую операцию с интендантом Борщом. Пора применить не силу, а то, что здесь, похоже, ценилось еще меньше: интеллект.

Но перед этим — еще пара часов этого дерьмового, необходимого сна. Я отключился, как компьютер, переведенный в спящий режим. Сны не приходили. Была только пустота и тихий счет времени до следующего дня в аду.

На четвертый день я понял: если не решить вопрос с питанием, все мои ночные изометрические ужимки превратятся в биение головой о стену. Голод — это не просто дискомфорт. Это тотальный энергетический крах. Похлебка, в которой плавало три кусочка картофеля и смутный жирный отблеск, и пайка черствого хлеба размером с кулак — это топливо для овоща, а не для человека, который собирается перестроить свое тело. Уже после утренней возни с ведрами в глазах стояли черные мушки, а руки дрожали так, что я с трудом удерживал деревянное корыто во время завтрака.

Горн и его компания, видимо, получали добавку — у них хлеб был чуть белее, а в похлебке иногда мелькало что-то, отдаленно напоминавшее мясо. Воровство у них было бессмысленно — слишком рискованно и мелко. Нужен был официальный, легальный способ получить больше.

Интендант Борщ.

Он обитал в небольшой, но крепкой пристройке к главному складу провианта. Толстый, обрюзгший мужчина лет пятидесяти, с лицом, напоминавшим запекшуюся сметану, и маленькими, пронзительно-жадными глазками-щелочками. Он редко выходил, предпочитая наблюдать за жизнью лагеря из своего закутка, как паук из центра паутины. Его власть была абсолютной в сфере продовольствия. Он мог оставить без пайка, мог дать гнилое, мог «потерять» приписки. Его боялись, но не уважали. И, что самое главное, с ним не пытались договариваться. Его либо боялись, либо подкупали. У меня не было ни страха (в привычном для них смысле), ни денег.