Книга Либеллофобия, страница 59 – Н. Мар

— Ты что несёшь? — побелел Уитмас. — Что ты несёшь! Я сам диастимаг, не было этого никогда! Урьюи — одна большая семья!

— Разумеется, — горячо зашептал эзер, — не было, не было! Нет причин для паники. Но все эти слухи… инсайдерские признания… прогнозы экспертов… комментарии специалистов… Мы организовали закрытые чаты и нелегальные форумы, где бессмертные под большим секретом заражаются групповой паранойей. К прибытию Альды Хокс диастимаги дружно покинут Урьюи. Как одна большая семья.

— С-с-сука.

— Это моя с-с-специальность.

Сейчас. Его натычут носом в его же диплом. Уитмас Лау не дурак, совсем-совсем не дурак, он очень неудобный объект для влияния.

— Труды по умбрапсихологии некоего профессора К. Б. запрещены межзвёздной конвенцией, — процедил Уитмас, щурясь от презрения. — И, как следствие, широко популярны. Ты же меня обрабатываешь по своим же методичкам! Внушаешь, что это я понесу ответственность за смерть миллиардов, если не отдам прибор. Заводишь меня в тупик, где я тереблю комочек власти над всеми шчерами. Создаёшь иллюзию, будто есть в мире только зло: большее или меньшее. Иллюзию, будто война уже случилась, и теперь дело за выбором — смерть или рабство. Да, горе нацепило мне шоры, и кажется, что третьего не дано… думаешь ты, тварь. А я так не думаю.

Уитмас восхитительно видел со стороны. Из-за редчайшего умения всегда быть вовне, высоко над происходящим, Бритц даже ощущал его равным. Рой-маршал не любил это ощущение. Оно мешало делать из человека инструмент.

— А я, как только вошёл, понял, что сегодня ничего не добьюсь, — сказал он, откидываясь на стуле.

— Зачем тогда остался? Поглумиться? Убийце вечно неймётся, да? Всегда возвращается полюбоваться результатом, поковырять чужую рану.

— Да нет. Хотел напомнить, что Эмбер ещё жива.

Волнение, надежда и ненависть — всё в один миг прокатилось по лицу Уитмаса:

— Не ври. Не ври! Эмбер была самой обыкновенной девчонкой…

— Да как сказать, — Кайнорт пожал плечами и развернул экран. — Вот последний отчёт ищейки: Эмбер задала ей жару и скрылась.

— Замолчи! Даже без щелчка она не продержалась бы в пустыне и суток!

— Ищейка выловит её и притащит сюда. И тогда беда, если ты не отдашь Тритеофрен, пока я считаю до трёх.

Атташе долго не сводил взгляда с экрана, где значилось время, когда дочь ещё была жива. Прошлым вечером. Он хотел верить. Он правда хотел. Но по затухающей стали в глазах напротив Кайнорт понял, что самообман уже недоступен на той ступени развития, какой достиг Уитмас Лау. Он уже говорил о дочери в прошедшем времени.

— Скажи, во сне они ещё живы? — Бритц подался вперёд, понижая голос. — Я не причиню тебе физической боли, Уитмас. Ты её жаждешь, ведь пытки заглушают горе, и в перерывах между ними забываешься в обмороке. А я хочу, чтобы ты продолжал видеть сны.

Он дал знак надзирателям, что собирается уходить.

— Ошейник снимут, он здесь ни к чему, — добавил эзер. — Мне кажется, ты в своём уме. Да?

— Желаю тебе того же, Бритц. Всего. Того же. Мразь.

— Империя Авир взорвала мою планету. Думаешь, у меня никого не было дома?

— Это не делает нас ближе.

— Не делает, — согласился рой-маршал. — Я усваиваю уроки с первого раза.

Стекло на полу едва откликалось шагам. Стены, пол, все перекрытия эквилибринта были тщательнейшим образом отполированы. Ни пылинки, ни царапины. Кайнорт шёл по лабиринтам тюрьмы, где сквозь стены камер за ним следили самоцветы глаз. Паучьи, карминские. Карие, красные, синие. Эквилибринт качался и дрожал, когда надзиратели недостаточно скоро меняли положение. Глаза, глаза, глаза — не было пары, которая не мечтала, чтобы кто-нибудь замешкался, перепутал маршрут или позабыл схему. Тогда тюрьма потеряла бы равновесие и рухнула, погребая под собой Кайнорта Зверобоя, Кайнорта Живореза. Кайнорта Серую Смерть. Любой отдал бы себя на растерзание осколкам эквилибринта ради этого. Но ни один не рискнул бы друзьями по несчастью из соседних камер, потому что каждый в отдельности не ведал об одном желании на всех.