Книга Семья, страница 136 – Алексис Опсокополос

Я осторожно взял Александра Петровича за левую ладонь и обратился к лекарю, державшему её в руках:

— Отпустите её.

Лекарь тут же посмотрел на Милютина и после того, как Иван Иванович утвердительно кивнул, отпустил руку кесаря. Я повернул кисть Александра Петровича ладонью вверх и вложил в неё Великий артефакт. Для верности сжал пальцы Романова, чтобы бриллиант не вывалился.

Первые секунды, возможно, даже примерно половину минуты, ничего не происходило. Я уже даже начал нервничать, но потом Кохинур всё же начал проявлять активность. Сначала маленький розовый огонёк внутри бриллианта стал увеличиваться и менять цвет — он в какой-то момент стал почти алым, а потом он вдруг вспыхнул, да так ярко, что несколько секунд я видел перед глазами лишь яркие круги, словно на электросварку в упор посмотрел.

Но потихоньку зрение ко мне вернулось, и я заметил, что бриллиант снова изменил цвет: он стал таким, каким я всегда видел его у Эджертона — практически прозрачным. И он светился! С каждой секундой всё ярче и ярче, а потом это свечение перешло на ладонь Александра Петровича, охватило всю руку и волной пошло по кесарю. А когда оно полностью охватило Романова, он резко дёрнулся. После этого свечение быстро угасло, сиял лишь Кохинур, а Александр Петрович… задышал.

Он дышал! Слабо, еле заметно, но дышал. Сила Великого артефакта вернулась домой — в бриллиант, и она больше не мешала Романову восстанавливаться. У Александра Петровича начал меняться цвет лица. Конечно, румянец у него сразу же не проступил, но было видно, что процесс пошёл. И видно это было не только мне.

Все лекари и Милютин подошли к кровати и смотрели на кесаря, затаив дыхание, словно не верили своим глазам. Елизар Тимофеевич осторожно взял Александра Петровича за левую руку, и тут же его глаза округлились от удивления.

— Искра! — воскликнул лекарь. — Искра Александра Петровича больше не нуждается в поддержке!

И тут я наконец-то выдохнул и почувствовал, как ноги становятся ватными — так бывает, когда тебя отпускает сильнейший стресс.

— И как скоро он восстановится? — спросил я у Елизара Тимофеевича, присев на стул.

— Не знаю, — ответил лекарь. — Ему нужно поспать. Желательно часов двенадцать, а лучше сутки. А может, и трое. Но это уже вопрос времени. Самое страшное позади. За него теперь можно не переживать.

— Значит, не будем, если можно, — ответил я и улыбнулся.

Елизар Тимофеевич тоже ответил мне улыбкой, после чего указал на мою щёку и сказал:

— Разрешите? Здесь дело одной минуты.

— Ну если Вас не затруднит, то я не откажусь.

Лекарь действительно управился за минуту; видимо, при его уровне и навыке выправить мне лицо — это как мне от пола пятьдесят раз отжаться. И то, я в минуту бы уложился, но сил потратил бы явно больше.

Я поблагодарил Елизара Тимофеевича, встал со стула и обратился к Ивану Ивановичу:

— Пожалуйста, позвоните мне, как Александр Петрович придёт в себя.

— Непременно! — пообещал Милютин. — И спасибо тебе за то, что спас ему жизнь.

— Несколько часов назад он спас жизнь мне, — ответил я и, попрощавшись со всеми, направился к выходу.

— Ваше сиятельство! — крикнул мне в спину кто-то из лекарей. — Ваш артефакт!

— Это не мой артефакт, — ответил я, обернувшись, и, поймав на себе удивлённые взгляды, добавил: — Это артефакт Александра Петровича.