Книга Отверженный, страница 140 – Алексис Опсокополос

Первым делом попытался понять, что же всё-таки со мной происходит, и где я нахожусь. Ощущения были похожи на те, что я испытал, когда меня чуть не пристрелили люди Левашовых. Но тогда я падал, а сейчас был на все сто процентов уверен, что вишу в воздухе. Или не в воздухе, но точно не падаю. Ощущение падения я бы ни с чем не перепутал, очень уж оно было неприятным.

И ещё мне казалось, что я нахожусь где-то совсем недалеко от нашей арены. Я отчётливо слышал отголоски шума и людских голосов, среди которых отчётливо выделялся один, до боли знакомый. Время от времени этот знакомый голос повторял:

— Держись, Рома, держись!

И ещё мне показалось, что я буду теперь так висеть вечно, ну или очень долго. Эти мысли были мне неприятны, и я постарался их отогнать, а вместе с ними и тягостное ощущение безысходности. Получилось не очень, но зато после очередного пожелания держаться я наконец-то узнал голос Глеба. Вроде мелочь, но хоть какая-то победа в борьбе с неизвестностью.

Знакомый голос прибавил моральных сил, и страх ушёл окончательно. А вот холод не проходил, наоборот, мне показалось, что становилось всё холоднее и холоднее, только левому запястью почему-то было тепло.

Сколько я так провисел — неизвестно, но через какое-то время тусклая точка наверху стала приближаться и разгораться, а потом вспыхнула и ослепила меня. Впрочем, дискомфорта от этого я не ощутил. Просто казалось, будто я смотрю на лампу и не могу закрыть глаза — меня окружал достаточно яркий мягкий нейтральный свет.

После вспышки почти сразу же ушёл холод, и затихли внешние звуки. И я уже не висел. Впрочем, утверждать последнее можно было с натяжкой, так как я в принципе не понимал, что со мной происходит. Я вообще себя никак не ощущал. Казалось, будто моё сознание, независимо от меня, находится в какой-то светлой комнате с ярким освещением.

В этой комнате я провёл какое-то время, сколько именно — определить было невозможно. Что интересно, разум мой уже был полностью мне подвластен. Я не просто осознавал, кто я такой, но и отчётливо мог вспомнить, что со мной произошло. Мог размышлять и даже испытывать эмоции — искренне сожалел, что влез во всю эту историю с поединком.

И чем больше я анализировал ситуацию, тем грустнее мне становилось. И вернулся страх. Но если раньше он был иррациональным, то сейчас я боялся вполне конкретных вещей — остаться в таком состоянии надолго или навсегда.

Через некоторое время я почувствовал, что в комнате находится ещё кто-то, помимо меня. Этот кто-то не имел физического воплощения, я не мог его увидеть, но ощущал его присутствие совсем рядом.

— Ты помнишь, кто ты? — спросил меня до боли знакомый голос.

— Конечно, помню, — ответил я, пытаясь опознать говорившего.

— Это хорошо, — сказал голос, и я на конец-то его узнал — он принадлежал Гурьеву.

— Егор Андреевич? — спросил я и, не дожидаясь ответа, добавил: — Вы меня простите, пожалуйста. Я не смог в поединке использовать те навыки, которым Вы меня обучили. Пытался, но не смог.

Не знаю, зачем я это сказал, возможно, чувствовал некоторую вину, что наставник потратил на меня неделю своего времени, а я не оправдал его надежд. Если это было не видение и не сон, логичнее было спросить, где мы находимся, но вместо этого я принялся извиняться.