Книга Любовь, которую ты примешь, страница 75 – Рина Сивая

Глава 33. Мария Солер

О том, что с Арманом Мартеном что-то не так, я догадалась еще вчера по дороге в отель. Убедилась – когда Серра не явился на ужин, который сам же заказал. За это я планировала обижаться на него весь следующий день, но своими извинениями Арнау сбил весь боевой настрой. Но когда мой мужчина вдруг заявил, что месье Мартен вообще не являлся его клиентом, я поняла, что дело здесь гораздо, гораздо сложнее. – Ты же помнишь, как-то я говорил тебе о своих родителях? – когда с основными блюдами было закончено, и я переключилась на десерт, а Серра – на вторую чашку кофе, заговорил он. Я помнила – такое при всем желании не забудешь. Арнау заявил, что его отец поднимал руку на его мать, из-за чего последняя и умерла. Я не знала точно, когда это произошло, но прекрасно понимала, что бесследно такие события в жизни детей не проходят, и не важно, сколько им лет: пять или тридцать пять. – Мы дружили семьями с Мартенами, – как ни в чем не бывало продолжил Серра, глядя в окно на прохожих и проезжающие мимо машины. – Наши отцы вместе выросли. Ну и мы с Арманом, соответственно, тоже. – Вы жили здесь или в Барселоне? – уточнила я. Чистоту французского произношения Арнау я уже не раз оценила за сегодня: он говорил без акцента, словно всю жизнь прожил рядом с Эйфелевой башней. – И в Париже, и в Барселоне. Я родился в Каталонии, но, когда мне было восемь, отцу предложили большой проект во Франции – он был архитектором, – и мы прожили тут почти семь лет. Я кивнула, давая понять, что приняла этот ответ. Арнау сделал глоток и продолжил: – Когда мама умерла, отец окончательно потерял себя. Начал пить, бросил работу. Мартены забрали меня к себе. Тогда мы с Арманом и сдружились. Я сидела, не двигаясь, боясь спугнуть хрупкую нить откровений. Серра говорил ровно, без эмоций, как будто рассказывал о постороннем человеке. Но я-то знала, какая буря скрывалась за этим спокойствием. – Старший Мартен стал для меня… заменой отца, – Арнау сделал паузу, подбирая слова. – Он дал мне кров, помог поступить в университет. Я обязан ему всем. – А Арман? – тихо спросила я. Арнау усмехнулся, но в его глазах не было веселья. – Арман был братом, которого у меня никогда не было. Мы делили все: комнату, секреты, мечты. Пока… – он замолчал, сильнее сжимая ручку чашки. – Пока он не влюбился. Серра помолчал, глядя вниз, будто в черном кофе мог разглядеть прошлое. – Ее звали Изабель. Она была… яркой. Харизматичной. И абсолютно безжалостной. Она играла им, как хотела. А он… он слепо верил каждому слову. Разрушил ради нее отношения с отцом. Пустил по ветру кучу денег. Переругался со всеми, кто пытался открыть ему глаза. – И с тобой? – догадалась я. Серра покачал головой. – Со мной в первую очередь. Арман не видел, как эти отношения убивали его. Он называл это любовью, но это больше походило на абьюз, только Изабель издевалась не над его телом, а над его чувствами. В голосе Серра впервые прозвучала боль. Настоящая, глубокая, та, что он так тщательно прятал все эти годы. И я наконец поняла, почему он так боялся любви. Поняла, почему для него чувства – это слабость, болезнь, путь к самоуничтожению. Он видел, во что они превратили его друга. Брата.

И решил, что никогда не позволит этому случиться с ним. – Это все тянулось несколько лет, – продолжил Арнау после недолгой паузы. Я давно уже отставила свою тарелку с недоеденным пирожным в сторону – аппетит пропал. – Они сходились и расходились. Ругались, и в такие моменты Арман сходил с ума, впадая в депрессию. Потом мирились, и он снова был самым счастливым человеком на свете. Он прощал ей все – измены, предательства, крупные траты его денег. И просто не видел, что Изабель им пользовалась, как вещью. А потом… потом она влюбилась. – Но не в Армана, – с грустной улыбкой закончила я за Серра. – В точку, – подтвердил он. – И знаешь, что самое обидное? Влюбилась она взаимно. А Мартен не смог этого принять. Арнау замолчал, и в этой тишине было все – боль, горечь, беспомощность. – Я тогда уже перебрался в Барселону и узнал обо всем, когда Арман ударился во все тяжкие. Знаю, что он умолял ее вернуться, заваливал подарками, потом – угрозами. Ему выписали ограничительный ордер, который Мартен несколько раз нарушал. А уж сколько раз он дрался с новым парнем Изабель! Еще пару минут над столиком висела тишина. Арнау не смотрел на меня – его взгляд снова был устремлен за окно, а если точнее – туда, в прошлое, о котором он вспоминал. – Нам казалось, Арману стало легче, когда Изабель со своим избранником переехали, – заговорил он гораздо позже. – Он перестал пить, вернулся в семейный бизнес – у Мартенов сеть отелей по всей Европе. Отношения не завел, но хотя бы стал смотреть на других девушек. А потом узнал, что Изабель вышла замуж, и все началось по новой. Да уж. Мне сложно было представить такие глубокие, ранящие чувства, но я вчера видела Армана. В нем было очень много боли. Даже в те моменты, когда он пытался меня клеить, его пьяные глаза не излучали никакого веселья. Арман не пытался порадовать себя тем глупым флиртом. Он пытался задеть ту, которой было откровенно на него плевать. – А пару дней назад Изабель родила. Мальчика. И Мартен в очередной раз сорвался в пропасть. Теперь я понимала весь масштаб трагедии. Это была не просто несчастная любовь. Это была незаживающая рана, которую снова и снова разрывали известия о счастье женщины, разбившей ему жизнь. – И ты бросил все, чтобы прилететь и вытащить его, – тихо констатировала я. Арнау кивнул, наконец отрывая взгляд от стекла. Его глаза были уставшими. – Его отец позвонил мне. Он уже в возрасте, не может справляться с этим безумием. А я… – он развел руками, – я обязан. Они были мне семьей, когда у меня никого не осталось. Мы долго молчали. Я переваривала услышанное, запивая ком в горле очередным глотком кофе. Какой ужасный, изматывающий цикл. Арман разрушает себя, Арнау бросает все и летит его спасать, чувствуя вину за то, что не уберег когда-то. И так – снова и снова. – Это когда-нибудь кончится? – спросила я, почти не надеясь на положительный ответ. Арнау горько усмехнулся. – Кончится тогда, когда Арман либо окончательно убьет себя, либо найдет в себе силы жить дальше. А пока… – он вздохнул, – пока я буду приезжать. В его голосе не было сомнений. Была суровая, беспощадная и неприятная, но правда.