Книга Любовь, которую ты примешь, страница 72 – Рина Сивая

Здесь, со мной. Я замер на пороге, не решаясь пройти внутрь. Пытался усмирить этот коктейль из ощущений, из желаний, переходящих в потребности. Одна часть меня противилась, напоминала, что именно поэтому так называемые «отношения» нам не нужны – отчитываться перед кем-то, постоянно держать в голове много лишней информации, которая мешает и отвлекает от работы. Но другая, более значительная часть, называла меня идиотом и требовала немедленно все исправить. И начать с того, чтобы обеспечить одну уставшую девушку нормальным спальным местом. Я бесшумно подошел к столу и тихо отодвинул его в сторону, чтобы удобнее было подхватить Рири на руки. Она недовольно свела брови, когда я поднимал ее, но не проснулась, а доверчиво уткнулась носом мне в грудь и засопела. С трудом удержался от желания поцеловать ее в лоб. Она была легкой, как пушинка, эта стройная девочка. Я без усилий занес ее в спальню и уложил на простыни. Мария так и не проснулась. Я осторожно укрыл ее одеялом, чувствуя очередной наплыв удовлетворения. Я все сделал правильно. Я позаботился о ней. Надоевший галстук стянул с себя и откинул на кресло, вслед за ним отправился пиджак. После я привычно потянулся к телефону, чтобы проверить сообщения и звонки, но, только не увидев ни одного из них, вспомнил, что сегодня всеми моими делами управляла Мария. И с учетом того, что она ни разу не попросила у меня помощи, ни разу не отвлекла меня от Армана ни в жандармерии, ни после, выходило, что с обязанностями секретаря она справилась на все сто. Благодарность – еще одно новое для меня чувство. К Пауле я испытывал его где-то на фоне, понимая, что она просто хорошо выполняла свои обязанности, ради которых ее и нанимали. И ей я был благодарен больше за то, что она поддерживала порядок в моих делах столь продолжительное время. Но благодарность к Марии была иного рода. Она была острой, почти болезненной. Потому что Солер не просто выполняла обязанности. Она вникла в самую суть, влезала прямо в центр урагана и усмиряла его, не требуя взамен даже такой мелочи, как мое внимание. Я уверен, что ей это не давалось с легкостью – черт, да я это знал! Вечные звонки по вечерам порой даже я не выносил, отключая мобильник до утра, а тут – двадцатилетняя девчонка. Не юрист, даже не зачаток юриста. Стажер! Но умеющая находить подход ко всем людям. И ко мне нашла. Пробралась туда, где никого еще не было. Я все-таки поцеловал ее, но не в лоб, а в макушку. Вдохнул поглубже аромат ее шампуня, смешанный с духами, и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Спать хотелось, но куда больше хотелось, чтобы утром, проснувшись, Марию встречал запах свежесваренного, а не остывшего кофе. Я вызвал горничную, а сам устроился за ноутбуком Солер. Как я и ожидал, она перебирала мои документы, которые ей отправила Паула. Не испытывая никаких зазрений совести, я перечитал их переписку, отмечая, что открытый договор – по мою душу. Клиент внес правки, которые мне нужно было оценить до утра, и я уже приготовился к доскональному изучению абзацев, но, вернувшись к нужному окну, обнаружил, что это не требуется. Все изменения были выделены цветом. И я готов был спорить на что угодно, что это – не дело рук сеньора Мартиньоса. Это сделала Мария.

Чтобы облегчить мне работу. Вот чем она занималась, пока я уговаривал Армана остаться в номере, а не устраивать второй акт своего сегодняшнего самоуничтожения. Солер все еще была идеальной девушкой. А я, кажется, переставал ей соответствовать. Это открытие было… неприятным. Во-первых, потому что я в принципе не должен соответствовать никому, кроме собственных представлений о себе же. Во-вторых, потому что я не видел смысла подстраиваться под кого-то или что-то. Я привык просто быть, жить так, в своем русле и со своими подводными камнями, в чем-то острыми, но прекрасно знакомыми. А тут – девчонка. Наглая, уверенная в себе, прекрасная, как скульптура древних мастеров. С пронзительными глазами цвета грозы, с губами, от которых невозможно было оторваться. С мозгами, как бы грубо это не звучало. Не просто кукла из соцсетей. Нет. Умная, проницательная и безгранично терпеливая молодая женщина, доверившая мне самое дорогое – свое сердце. И свои страхи. – И чего ты теперь боишься, глупая? – Что я тебя люблю, а ты меня – нет. Я ответил ей, что не умею любить. Но проблема в том, что я никогда и не пытался. Единственным человеком, который мог бы меня этому научить, была мать, но ее любовь к моему отцу оказалась больной, поломанной. Такую я себе не хотел. А другой – не видел. Была еще любовь Армана, которую я пережил вместе с ним – полная предательства, боли и саморазрушения. Такую я тоже не хотел. А какую хотел? Мне всегда казалось, что никакую. Что все это – отношения, семья, дети – все это мне не нужно. Тридцать восемь лет, успешность, деньги – у меня всего было в достатке. Пока не появилась она . И я не начал ощущать свою… ущербность? Да. Именно это слово. Ущербность. Оно было отвратительным, унизительным, но от него было не спрятаться. Я, Арнау Серра, который всегда брал то, что хотел, который ломал сопротивление и строил свою реальность по собственным чертежам, оказался беспомощным перед простой, казалось бы, задачей – быть тем, кого заслуживала Мария Солер. Она заслуживала поэзию, а я мог предложить лишь сухие параграфы договоров. Она заслуживала нежности, а мои прикосновения все еще несли на себе отпечаток собственничества и расчета. Она отдала мне свое сердце, а я в ответ сунул ей в руки камень со словами «я не умею». Я встал и подошел к мини-бару, машинально наливая себе виски. Но, поднеся бокал к губам, остановился. Алкоголь не был решением. Он был бегством. А я не хотел бегать так же, как мой детский друг. Я поставил бокал обратно и уставился в темноту за окном. Париж сиял, безразличный к моему внутреннему смятению. А где-то там, в своем номере, спал Арман – живое воплощение того, во что может превратиться человек, если позволит чувствам управлять собой. И здесь, в соседней комнате, спала Мария – доказательство того, что чувства могут быть не разрушением, а… силой. Сила. В этом была разница. Любовь Армана была слабостью, болезнью, психическим отклонением. А то, что излучала Мария… это было иным. Это был тот самый стержень, что заставлял ее ждать меня до трех ночи, разбирать мои документы, вести себя с моими клиентами так, будто она рождена для этой работы. Сила, что позволила ей не сломаться под тяжестью моего равнодушия.