Книга Навьи пляски, страница 93 – Ирина Невская, Александр Подольский, Дмитрий Тихонов, и др.

Узкий шкаф, вешалка с куртками и маминой шубкой. Костя протянул руку и потрогал её – вот только вместо привычной гладкой шерсти нащупалось что-то жёсткое, будто замёрзшая еловая хвоя. Дедушка как-то брал Костю и Владу в лес зимой, показывал звериные тропы, птичьи следы на снегу. И Костя не смог пройти мимо большой заснеженной ели, не потрясти её иголки, чтоб слетел с них инистый налёт – вот таким же ледяным и колким был обычно столь нежный коричневый мех.

Темнота давила из углов, синела зимней ночью. Коридор – гулкий, какой-то не домашний, а словно школьный – каждый шаг отдавался в ушах. Направо должна быть кухня – голубоватый свет едва виднелся впереди, сквозь стекло кухонной двери. Однажды папа его разбил, прежде оно было непрозрачное, матовое, а поставили обычное. И в едва светившемся прямоугольнике виднелись тени, движение, знакомые контуры. Костя рванул вперёд, толкнул кухонную дверь с такой силой, что промелькнуло в голове – «опять придётся менять стекло…»

Но оно уцелело, дверь даже не ударилась о стену. Костя застыл на пороге кухни, вцепившись в ручку.

Телевизор на стене показывал белый шум, такое бывало, когда отходил кабель. Но стоило присмотреться к чёрно-белой ряби, казалось, что пауки, тонконогие, суетливые, пробегали по экрану, плели паутину из белых точек. Голубоватое марево едва позволяло взгляду выхватить что-то во вроде бы привычной обстановке. Какие-то детали зрение дорисовывало само, по привычке. Но какие-то – чужеродные, исковерканные – словно вытаскивало из темноты. «Посмотри, этого тут не было!», «Приглядись, этому тут не место!».

На стуле сидела Влада и ела пирожок. Она шумно, причмокивая, откусила кусок теста, из глубины брызнуло алое, потекло по руке. Влада откусила ещё раз, измазав губы, подбородок, пряди светлых волос у лица. Обычно волосы удерживал ободок, но его не было, поэтому подтёки обагрили и их. Капало алым на домашнюю белую футболку, пахло жжёным сахаром и затхлостью.

«Ну она же не маленькая, она же на полтора года меня старше. Чего ест так неаккуратно?» – подумалось вдруг.

— А твоё какое дело, сучёныш? – вдруг взвизгнула Влада и медленно перевела взгляд на Костю. Глаза её были непривычно, ненормально раскосые – узкие, растянутые к ушам. И светились розовым, будто у крольчихи-альбиноса. Во рту блеснул ряд острых, хищных зубов – перемазанных алым, блестящих.

Костя попятился назад, но ноги едва его слушались. Он с ужасом смотрел, как Влада, ухмыльнувшись, продолжала жевать пирожок, как потянулась испачканной рукой к своей любимой кружке с единорогом. Оставила на нём, сиреневом и улыбающемся, кровавые подтёки. Он ощущал, как холодеет спина, будто из коридора подбирается что-то ещё более ледяное, более стылое, чем сам воздух.

— Ты покушала, Владуся? – мамин голос звучал так, словно ему вторил кто-то ещё: и старушечий фальцет, и тихий мужской бас. Он распадался на несколько голосов разного регистра, несозвучных, дисгармоничных. – Ты оставь всё на столе, я уберу в мойку.

Усилием воли мальчик перевёл взгляд на фигуру в тёмном, что стояла у раковины, полной треснувших банок из-под огурцов, разбитой посуды. Сжалась, скрутилась в странной, противоестественной позе. Тёмный халат или платье. «Но мама никогда не носит тёмное дома, только розовое, бежевое, белое!» – пронеслось в голове, но тут же застыло набором скомканных слов, образов. Заледенела сама мысль, воспоминание о маме в белом платье скукожилось. Зрение выловило всклокоченные волосы, привычный уложенный каштановый шёлк заменила рыжеватая собачья шерсть.