Книга Навьи пляски, страница 85 – Ирина Невская, Александр Подольский, Дмитрий Тихонов, и др.

— Пойдём домой, родимый. Я тебе дочку рожу. Точь-в-точь как я будет, – пропела Алёна и приблизилась ещё больше.

Лошадь заржала, а дровни словно просели с его стороны. Будто тяжесть на них навалилась неподъёмная. И понимание того, что всё это время Алёна вровень с всполошенной лошадью бежала и не запыхалась даже, отрезвила Левонтия.

Зашарил он левой рукой позади себя, поводья выпустил, рукавицу потерял. Ладно хоть Бажена, дура баба, а не растерялась – ухватилась за поводья, не дала лошади волю почувствовать.

Близко они с Алёной сидели, точно сразу после свадьбы. Да только тогда жарко было, а сейчас холод пронизывал до костей, пробирался сквозь тулуп и рубаху, тёк прямо к сердцу.

Пальцы обожгло огнём, когда Левонтий нащупал топорище. Боевой топор тяжёл, целиком выкован из калёного железа. Да только куда с деревянным топорищем за лешими да кикиморами гоняться. Теперь Левонтий за это поплатился.

Перехватил топор поудобнее – пусть кожа слезает, окропить топор своей кровью, отрезвить себя болью – что может быть лучше против наваждения? – и с размаху по держащим его рукав пальцам.

— Врёшь, девка, сын у меня родится!

И отпустило тотчас. Взвыла ледяная тварь, показала настоящее лицо. Плоское, словно нарисованное. Полупрозрачное, как лёд на реке. Глаза глубокие и пустые, а широкий безгубый рот полон острых, как иголки, зубов.

Этими зубами ухватилась тварь за плечо Левонтия, к шее подбираясь, но тот был готов.

— Abo in pace!^[2] – взревел он.

Выкрикивать латынь по любому случаю научил их вечно пьяный учитель словесности.

«Хорошо тем, кто останется при городе, – говаривал он, откладывая подальше свиток, который они должны были разбирать и заучивать наизусть. – Хорошо при императоре Константинопольском, царе Армянского царства или князе на Руси. Но многим придётся идти к людям диким, от веры далёким. Пока мнят вас выше себя авось, и останетесь в живых».

«Да причём тут латынь, – возмутился Поликарп. Был он из Торопца, что в Царьграде делало его наиближайшим земляком Левонтия. Из Суздаля и Мурома всё равно никого не было. – С вашей латынью нас за колдунов скорее примут, чем за священников!»

«И хорошо, – не стал спорить учитель. – Значит, дольше проживёте».

За прошедшими годами совсем сгладилось в памяти лицо учителя, скончавшегося от горячки тем же летом, плохо помнил Левонтий перевод заученных фраз. Но не забывал раз за разом выкрикивать их, встречаясь с нежитью. Может, оно и не помогало, но и не вредило.

Изловчившись, Левонтий ударил топором раз, другой. Пока не оторвалась снегурка и не спрыгнула с дровен. Почти что целая и невредимая. Только пальцы её белёсыми жирными гусеницами продолжали шевелиться на тулупе Левонтия, пока тот брезгливо не стряхнул их на снег.

А лошадь остановилась прямо в центре села у самой крепкой избы.

— А если жена девку родит… Ты… Топором… – шёпотом произнесла Бажена, не отпуская поводьев. Словно приморозило её к ним. Ох, лучше бы язык приморозило вздорной бабе! Так ведь и пойдёт слава недобрая.

— Сама подумай, как я ещё бы от неё избавился, – ответил он, слезая с неудобных дровен и с удовольствием разминая ноги. Село выглядело безлюдным. Он бы и рад подумать, что это их появление и выступление с топором разогнало снегурок, но нет. Просто поднималось солнце.