Онлайн книга «Навьи пляски»
|
И вставал утром с точным пониманием, что делать дальше, хотя в упор не помнил, снилось ли ему что-либо. А огороды цвели и пахли, да так, что местные сплетницы были свято уверены: Лёнька по ночам читает заклятия над грядками, чтобы сорняки не росли, а всё полезное, наоборот, давало хорошие всходы. И сам он колдун похлеще деда. Может, даже летает на помеле на огромную гору, плясать с чернокнижниками и славить рогатых. — Какую ещё гору? – сердился Митрий, едва кто-то из прихожанок пытался с ним заговорить на эту тему. – Леонид для Аптекарского приказа работает денно и нощно, пользу селу приносит, на храм деньги пожертвовал, а вы только языками молоть умеете! Через год, когда храм был построен – красивущий, всей губернии на зависть! – сплетницы затихли. Лёнька же на злые языки не обращал внимания. Он переживал лишь о двух вещах. И о том, получится ли исполнить дедов наказ, как ни странно, в меньшую очередь. Гораздо больше его сердце маяла другая забота, но бросить травы без присмотра он не мог. Едва последний пучок был скошен и отправлен на сушку перед тем, как уехать в Петербурх, Лёнька уже гулял по местной ярмарке, присматриваясь да прицениваясь. И едва нашёл искомое, как случилось новое чудо – встретил парня из Огнивки, того самого, что в кабаке нахлобучил умруну горшок на голову. Зазнакомился с ним поближе, зазвал в гости на обед и попросил передать «одной особе при трактире» небольшой свёрток. Внутри лежали шёлковый платок – нежно-розовый, с серебристыми кистями – и коротенькая записка. Через неделю, когда Лёнька от тревоги уже не мог ни есть, ни спать, заявился босоногий сорванец на смирной кляче, привёз взамен такой же свёрток и затребовал денег за хорошие вести. Лёнька его осадил – погоди, мол, сначала погляжу, что за вести, но едва развернул пожелтевшую бумагу, как сердце его понеслось вскачь. Внутри лежал вышитый мужской пояс – вещь, что испокон веков девки дарили парням, которых мечтали заполучить себе в женихи. Сорванцу он дал целую серебрушку, тот аж икнул, а затем торопливо попрощался и уехал – видно, испугался, что чокнутый богатей передумает. Лёнька тоже собрался и – нет, не к матери с отцом за важным разговором и благословлением. А на кладбище к старому Юде. Ибо ответ на часто задаваемый им вопрос он теперь знал доподлинно. — А всё-таки я был прав, деда, – улыбался он, стоя над могилкой. – Человек для счастья живёт. Просто счастье – оно чем больше, тем лучше, а растёт оно, когда с другими делишься. Можно деньгами, можно силой… А можно и половинкой сердца, как в твоих сказках. Он шмыгнул носом, силясь не расплакаться от нежности, и продолжил: — Я вот думаю, оградку на кладбище надо поставить поприличнее. Как ни крути, здесь тоже ведь люди живут. Родители, как ты и говорил. Подумаешь, мёртвые, не уважать их теперь, что ли? Денег не пожалею, на мой век хватит, да и на потомков тоже… Как думаешь, сильно отец с матерью гневаться будут насчёт Аннушки? Скажут, мол, кабатчикова дочка, не нашей породы… И сам своих же речей устыдился. Не мужик, а тряпка! — А я не откажусь от своего, слышишь, деда?! Я её как увидел, так сразу понял – моё! Ты в своё время не отступился, и я не отступлюсь. Просто… Переживаю шибко из-за всего этого. Кому иному сказать постыжусь, а тебе можно, ты поймёшь… |