Книга Навьи пляски, страница 48 – Ирина Невская, Александр Подольский, Дмитрий Тихонов, и др.

И местный поп его уважал. Ясное дело почему: Бог высоко сидит, далеко глядит и испытания народу посылает год от года суровее. И роптать вроде бы грех, но… Пару годков назад от чёрного мора две деревни в пятнадцати вёрстах выкосило, со стариками и малыми ребятками. А в Успеновке ничего. Спаслись настоями да святой водицей, коей предписывалось обтираться каждодневно, а руки и рожу – полоскать трижды в сутки с особым тщанием.

Поп Митрий и аптекарь Юда жили не шибко дружно, но и не враждовали.

— Зачем зелья свои Матрёнихе давал? – возмущался батюшка, придя к ним в гости. – Она теперь каждому встречному-поперечному рассказывает, что молитвы дочкиному младенчику не помогли и храмовая свеча за три копейки тоже, зато обтирания ромашкой и крапивой сразу кашель сняли!

— Ну так если и впрямь не помогли, – добродушно усмехался Юда. – И не зелья то, а лекарства… Ты чай-то пей, не брезгуй, он нервы хорошо лечит.

— Нету у меня никаких нервов! – сердился Митрий. – А Матрёниха в вере слаба, потому молитва святая и не подействовала!

— Кто из нас не без греха? А ежели ждать, пока она в вере укрепится, младенчик умрёт. Ты этого хочешь?

Так они спорили иногда целыми неделями. Лёньке порой казалось, что оба находили в этом странное удовлетворение. Но вражды меж ними не было, ибо видел Митрий, какая польза селу от аптекаря с образованием. Да, бывало ворчал без меры, называл чернокнижником, обещал кары небесные, но за глаза ни одного плохого слова про Юду не говорил и другим запрещал.

И когда дед нынешней осенью застудился, спасая на реке тонущих сорванцов, да помер – тихо и без мучений, совершенно не так, как положено чернокнижникам, – Митрий лично проследил, чтобы тому выделили одно из лучших мест на кладбище. И горевал искренне: мол, как так, кучу народу спас, а себе помочь не смог?..

Лёньке перед дедом тоже было стыдно. Юда в единственном внуке души не чаял. Хотел передать ему знания и для этого грамоте сызмальства учил. И всё повторял, что на каждую болезнь своя травка есть, что аптекарское дело всегда прокормит, а людей лечить и для души полезно, и для совести приятно.

Только внук, росший баловнем, больше о девках мечтал да о собственной лавке, в которой можно сидеть сиднем без особого напряга да барыши от проданного подсчитывать. Ни одного ремесла толком не освоил, разве что дедовы книжки читал бегло, а некоторые знал почти наизусть. Подрядился переписывать в церкви поповские труды, и то Митрий его нещадно чихвостил за лень и нерадивость к работе.

Зато разбирался Лёнька в травах, а еще знал шепотки и заговоры, которыми старый Юда втихомолку пользовался. Говорил, старуха одна в своё время научила, в благодарность за помощь в лечении. А потом он и сам в этих вопросах стал разбираться не хуже любой шептухи. И внуку рассказывал по вечерам многое заместо сказок. А тот рос и, хоть не верил в дедовы байки, но на ус мотал.

Потому и позвали Лёньку в ватагу к Агату, здоровенному мужику, что появлялся в Успеновке изредка, набегами. Рожа – без оторопи не взглянешь: глаза чёрные, цыганские, борода, как у лешего, кулачищи такие, что мог и быка с ног свалить. Жил Агат незаконным промыслом, приезжал порой злющий и без денег, в местном кабаке пил горькую, обещая долги потом возвернуть. А в этот раз приехал подозрительно довольный, да не один, а с двумя бугаями – Тихоном да Маремьяном, которых Лёнька встречал на подработках по местным ярмаркам. Про таких говорили, мол, силы как у вола, а ума с горчичное зёрнышко. Вот они Лёньку с собой и сблатовали, пообещав пустяшный заработок.