Книга Навьи пляски, страница 47 – Ирина Невская, Александр Подольский, Дмитрий Тихонов, и др.

И в первый раз так ясно услышал, как внутри рябины отзывается и плачет душа.

Наталья Русинова

— Вон тама и зарыли его, сволочугу. – Тихон указал на свежевскопанную пядь земли под раскидистой елью. – Ажно на пятнадцать вёрст оттащили! Ну да оно к лучшему, а то мало ли. Бают, лупили от души, сил не жалея.

— А вдруг бы проклял кого? – опасливо покосился в ту сторону Маремьян.

— Чай, не дураки: сразу ему руки за спину скрутили да в рот пакли затолкали. Ну и облили водицей из церквы с ног до головы. Поэтому токмо мычал да зенками вращал. Чернокнижник он и есть чернокнижник.

— Эй, там! – рыкнул Агат так, что оба подпрыгнули. – Сказано же, не болтать перед делом! А вы сцепились языками, как бабы у колодца! Всю малину мне пересрё…

И не договорил бранное слово – с дерева насмешливо закаркала ворона, заставляя вздрогнуть уже всех собравшихся.

— Тьфу, пропасть, напугала! – Агат стукнул кулаком по стволу. – Ладно, пошли, неча прохлаждаться.

— Примета плохая, – поёжился Тихон. – Ворона голос подала, дело не заладится.

— Ну так и не каркай. И вообще, не животину безмозглую слушай, а вожака. Я ни Бога, ни чёрта не боюсь. А колдунишке поганому терять уж нечего, зато нам и после смерти послужит. Поди, сейчас-то ни в кого силу влить не должон, а, Лианид?

Лёнька поморщился. Агат уже не первый раз в насмешку коверкал его имя, словно напоминая: ты здесь лишний. Мамкин сынок, едва отвалившийся от юбки. Если бы не дед, слава о котором гремела на всю губернию, ни за что бы не взяли в ватагу.

Но являть обиду собравшимся – навлечь на себя ещё больше издёвок. Поэтому он лишь деланно-равнодушно пожал плечами:

— Дед говорил, после кончины даже чернокнижники не опасны… Если их правильно упокоили.

— Точно! – подтвердил Тихон. – Бают, что…

Агат молча зыркнул на него чёрным глазом – захлопни, мол, пасть – и пошёл вперёд. Ватажники безропотно поплелись следом, Лёнька – замыкающим.

Причина, по которой они явились в одно из урочищ, где закапывали тех, кого церковь воспрещала хоронить на общих кладбищах, была не то чтобы доброй. Скорее, наоборот. За оную выходку участников обычно драли батогами безо всякой пощады – конечно, если урядник прознает. А попадёшься со всей ватагой – в кандалы и в ссылку.

Лёнька вздохнул. Дед его, хоть тоже слыл среди соседей колдуном, церковь без меры уважал. Говорил, что каждую травку, которая в лечебное зелье кладётся, Божья молитва лишь усиливает. Но в Петербурхе, где он когда-то служил при Аптекарском приказе, его убеждения никто всерьёз не воспринимал.

И семья не отставала, но уже по другой причине. Шутка ли – иудей принял православие за-ради женитьбы на русской девке, ещё и круглой сироте, что пела в одном из храмов! Так полюбил, говорили, что ни спать, ни жить без неё не мог.

Со временем смирились, конечно, но по-настоящему в семью Танюшку его так и не приняли. Вот и лопнуло однажды у Юды Портнова терпение: собрал накопленное да уехал вместе с женой и сыном за десятки вёрст, в село Успеновка. Начал новую жизнь: отстроил дом, разбил рядом большой огород, где продолжил выращивать травы. И лекарственные настои из них готовил честь по чести – какие мог в одиночку, конечно. Успел женить сына, состариться и похоронить любимую свою Танюшу, наблюдал, как разрастается село прямо на глазах, а на грядках его ничего не менялось десятилетиями. И даже замирился с роднёй в итоге, но в Петербурх возвращаться не стал. Травы исправно готовил, как полагается, и передавал для аптекарских нужд.