Онлайн книга «Навьи пляски»
|
— Дивно у вас всё в лесу, я и знать не знал. Столько чудес, столько неведомого да непознанного… Вроде похвалу говорит, а сам сидит, и лица на нём нет, будто о горе каком ей поведал. — Что ж это такое, чудеса тебя опечалили? – удивилась Ведьма. — Не чудеса, а то, что их видимо-невидимо. Никакой жизни не хватит, чтобы каждое узреть, про каждое выслушать. Вот уж правда. Что человеческий век? Песчинка. Конечно, мухе или мышке он покажется вечностью, но Ведьма-то – часть леса, и жить будет столько, сколько живёт лес. Много у неё братьев да сестёр, что до последнего дня пойдут с ней рука об руку, но ведь ни один из них так не удивляется, так к ней не тянется – точно к старшей да мудрой, всем она непутёвая дочка, а Любу оказалась кем-то совсем другим. — Что же я, гостя не попотчевала… Она медленно разлила настоянную на цветах росу по берестяным кружкам, при этом неотрывно глядя на шкатулку. Один кусочек – это ведь не всё сердце? Даст резчику немного совсем… Сколько лет это ему подарит? Десять, двадцать? А Ведьме тот кусочек – ерунда, сердце же у неё такое большое! — Угощайся. Она выставила перед Любом росу и огромное блюдо с крошечным кусочком, источавшим медовый свет. Резчик отведал росу, поблагодарил хозяйку; видит, ждёт она, чтоб и второе угощение принял. Долго смотрел он на кусочек сердца, будто так и сяк примерялся, но потом отважился и откусил. Крошечку совсем, на один зубок. На лице Люба румянец стал свежее, в глазах бойкие огоньки разожглись, даже плечи будто шире стали. Оглядел он себя, подивился: — Что же это? Что за угощение такое? — Такое, что утолит твою печаль. Не кручинься, теперь успеешь всё, что задумал. Люб благодарно голову склонил, но доедать Ведьмин дар не стал. Не одолеть разом, говорит, больно уж сытно. Оно и понятно, разве вместишь в себя одним махом столько новых лет? До самых сумерек они за столом сидели. Ведьма всё про лес говорила, а потом заметила, что Люб на неё и не смотрит вовсе. Рассердилась было, решила, что совсем ему не интересно. Приподнялась над столом, смотрит: ученик её, оказывается, край лавки резьбой покрывает. А едва темнота стала к окну подступать, заторопился, прихватил недоеденный кусочек Ведьминого сердца и ушёл восвояси. Ведьма пересела на лавку, где резчик сидел, провела пальцами по узорам: дивные цветы и звери помигивали, порыкивали, поскрипывали: «Я ещё приду! Я ещё научусь! Я ещё узнаю!» — Ну и хорошо – напевно отвечала им Ведьма, – ну и славно. * * * Люб вырезал ласточку-свистульку – работа шла на диво легко, он подумал даже, что теперь мог бы и без ножа управиться. Древесина будто сама под пальцами прогибалась, укладывалась в узор перьев, в точёный клювик. Но не выходило у него пока, как у Ведьмы, птичек оживлять, чтобы сами они по своей воле скакали да летали. И всё же бывало, что крыльями хлопали и даже пели, а на вид уж точно стали они совсем как настоящие. Ласточка-свистулька в руках так и трепетала… Люб бы только и делал, что глядел на чудо, сотворённое собственными руками, коли не было бы перед ним чуда ещё краше. Злата, Златушка… Она и без того была – солнце ясное, а теперь и вовсе стало глаз не отвести. Так и не допытался Люб у Ведьмы, чем она его в первый вечер потчевала, но одно было понятно – дарует угощение долгую жизнь и здоровье. Как только на себе действие испробовал, решил, что не мила ему вечность с одним лишь лесом да Ведьминой наукой, если сестрица любимая будет рядом увядать да стариться. Лучше пусть она живёт и радуется, а ему, Любу, и отведённого срока хватит. Хотя тут он слукавил, конечно, почувствовал ведь, что даже крошечный кусочек дни его продлил изрядно. Да и после, когда Ведьма снова раз за разом подносила ему угощение, приходилось Любу хоть немного, да откусывать для вида. Остальное же, бережно завёрнутое в платок, относил Злате. |