Онлайн книга «Навьи пляски»
|
— Потому что иначе ты не пошёл бы ко мне на службу. И твой Ростислав тоже. Вы и вправду похожи как братья: один тёмный, другой светлый… Правда, у него нет такой красивой шёрстки… Мальчик-кот немножко покраснел – в темноте незаметно. — А можно мне… – начал он и запнулся. – Можно мне иногда превращаться в человека… при нём? Дубровский тихо рассмеялся. Протянул руку и похлопал младшего по плечу: — Почему бы и нет? Конечно, можно. А там уж – как сам захочешь, хе-хе. Теперь вы будете ходить на задания вместе. Хотелось бы мне ошибиться, но работы будет много! Кучер щёлкнул кнутом, и вороные кони помчались резвее. Карету всё же тряхнуло на ухабе, и кудрявый парень заворочался на бархатных подушках. — Чшшш, – зашипел граф. – Живо прячься обратно в кота! В следующее мгновение Черныш занял своё место в ногах у Ростика. Тот сквозь сон его погладил и улыбнулся, не открывая глаз. Граф поправил воротничок и снова принял официальный вид. Сказал вполголоса, ни к кому не обращаясь: — Вот и отлично. К чему лишние вопросы? Время ещё не пришло. Ах, да, совсем забыл… Обожаю выполнять спонтанные желания… Он снова щёлкнул пальцами, алый рубин словно засветился изнутри. Зачем-то глянул в тёмное окно – но ничего там, конечно, не увидел. Ёлки да сосны пролетали мимо, и ущербная луна плыла над лесом, похожая на перламутровый череп. Но где-то далеко, за много вёрст – там, откуда начался их путь – кое-что изменилось. В придорожном трактире хлопнула дверь. На крыльце показался встрёпанный парень с ошалелыми глазами – конечно, это был хозяйский прихвостень Мишка. Слетел со ступенек и кинулся прочь, тихо завывая от ужаса. За его спиной поганый кабак вспыхнул синим пламенем. Засветился и заискрился. Затрепетал, как живой. И спустя малое время провалился сквозь землю. Остуда Мерзость пред Господом всякий надменный сердцем; можно поручиться, что он не останется ненаказанным. Мария Роше В двадцатых числах декабря тысяча восемьсот шестьдесят шестого года корнет Первой кавалерийской дивизии гусарского полка Дмитрий Иванович Яхонтов спал у себя в скромно обставленных меблированных комнатах, и снилась ему, вопреки обыкновению, покойная маменька. Будто сидит она у окна в неизменном вдовьем уборе, прижимает платочек к губам и шепчет: «Побойся Бога, Митенька… Побойся Бога!» И только Дмитрий Иванович вознамерился спросить у старушки, чем она, собственно, недовольна, как сон его прервали самым бессовестным образом. Хлопнула входная дверь, гулко затопали сапоги, и в спальню Яхонтова ворвался его денщик – точнее, нанятый в услужение толковый мужик из деревенских: иметь настоящего денщика молодому корнету пока что не позволяли ни звание, ни выслуга лет. Звали денщика Фёдором, росту в нём было без малого десять вершков, и сейчас добротный тулуп на богатырской груди его был распахнут, а рыжий треух съехал набок. — Вашеблродье, беда! – отдуваясь, выпалил Фёдор. – Бечь вам надо отсюдова и поскорее! Прознал, проклятый, прознал обо всём! — Федька, леший… – пробормотал Дмитрий Иванович, мысленно отпуская маменьку. И подскочил на постели: – Как прознал?! Я ведь ни единой душе… — На трезвую-то голову да. – Фёдор тяжело прошагал к шкапу за висящей на гвозде шинелью из тёплого сукна. – Но было дело, после двух бутылок шампанского поручику Литвинову проговорились, а Литвинов, шельма, тот ещё вестовщик[4]. Одевайтесь, вашеблродье, полковник лютует, того и гляди будет здесь! |