Книга Навьи пляски, страница 112 – Ирина Невская, Александр Подольский, Дмитрий Тихонов, и др.

БАМ! – третий поднимает руки, и мальчик видит колокол и медную колотушку.

Человек в плаще смотрит сквозь людей, он будто пьяный.

— Борись, Феофан! – властно кричит первый бородач и вновь ударяет в колокол.

Кукольник слабеет, ползёт на коленях прочь, а страшные люди окружают его и стучат в свои колотушки, пока тот не сдаётся и не падает навзничь. Лицо его совсем рядом с лицом мальчика, он смотрит бессмысленно, слюна пузырится на краешках губ. Самый длиннобородый монах ставит колокол наземь и нависает над человеком в плаще, словно ангел возмездия.

— Держите его, пока ослабел! – командует остальным, и те послушно падают, прижимают руки кукольника к земле.

Длиннобородый поднимает крест, висящий у него на груди.

— Боже Вечный, – говорит он напевно, и каждое слово отдаётся в ушах мальчика звоном, ещё более громким, чем звон колокола. – Избави род человеческий от пленения диавольскаго, избави раба Твоего Феофана от всякаго действа духов нечистых…

Он говорит, пока человек в плаще не начинает корчиться и извиваться под руками сдерживающих его монахов. Мальчику тоже становится дурно, он шумно дышит, зарывается в землю пальцами. Полог шатра вдруг исчезает, и мальчик видит, как бредут, дёргаясь и замирая на месте, гимнасты в красном трико, клоуны с потёкшими белыми лицами, как разбредаются в разные стороны канатоходцы… И девочка, крошка Миленка, шагает на прямых ногах, растопырив ладошки, будто старая деревянная кукла. Двойник человека в плаще первым подходит к дереву и врастает в него, вливается без остатка, будто вода в пересохшую землю. Мальчик опускает взгляд, и тут что-то чёрное многолапой мокрицей выскальзывает изо рта кукольника и юрко ввинчивается в рот мальчика. Горло обжигает, и от боли и ужаса мальчик наконец-то теряет сознание.

Первое, что он видит, открыв глаза, – пустой взгляд Феофана. Каким-то внутренним чутьём мальчик знает, что это больше не кукольник. И даже не человек в плаще. Что-то горячее притаилось в груди мальчика, что-то печёт, кусает его за сердце. Но это нестрашно. Страшны слова, которые говорят монахи.

— Что же делать, отец Серафим? Может, сожжём его? – спрашивает самый молодой из них.

— Бессмысленно сие. – Длиннобородый хмуро глядит на мальчика. – По прошлому году под Новгородом его жгли. Не-е-ет… Живуч нечестивый бес. Изгоним его из сего младенца, так он тотчас перепрыгнет в кого другого. И будет скакать блохой, пока никого из нас не останется. Куклы мы как есть для него… Сядет верхом и управлять станет, ниточки дёргать…

— Неужто и тебя оседлает, отец?

Серафим переводит тяжёлый взгляд на говорящего.

— Брат Феофан был праведником, и где он теперь?

Повисает молчание. Мальчик начинает хныкать и отползает от страшных людей.

— Один путь нам остался, – мрачно вздыхает отец Серафим. – Страшный путь, тяжкое бремя… Изувечить дитя неразумное, дабы слово его не увечило больше других. Усыпить беса в нём, дабы не выбрал он себе новую куклу, как поймёт, что эта теперь негодная. Заключить его в нашей обители, чтобы рос он под Божьим присмотром, чтобы всю его жизнь колокол усыплял и сдерживал беса. И только когда состарится, разбудить, дабы переселить его в новое тело. Сим словом даю обет Господу.

Он опускается на колени, снимает свой крест, раскрывает его и кладёт рядом.