Онлайн книга «Навьи пляски»
|
Упущенная палка поднимает облако пыли. Брат давится, задыхаясь. Руки хватают за горло, хотят разодрать его, выдернуть демона, пробирающегося внутрь. Лицо Феофана синеет, глаза наливаются кровью, и он падает наконец-то на землю, скрючившись и застыв в такой позе. Тягостно длятся мгновения… — Брат! С шумом валится с облучка обгорелое тело возницы. — Брат Феофан! Зелёные мухи жужжат, собираясь в ранах мёртвых коней… Феофан резко садится, вздёрнутый рукой невидимого кукловода. Руки и ноги его несколько раз дёргаются, будто в конвульсиях. Он поднимает голову, пристально смотрит… Взгляд вонзается в кожу, пробираясь в самое нутро. Рот расползается в жуткую улыбку от уха до уха. Он начинает говорить, и голос его больше не льётся – громовым раскатом несётся над полем. Голос лишает воли, скручивает руки и ноги, перехватывает горло. — Бр… Кожа застывает, подчиняясь чужеродным словам, тело покрывается жёсткой корой. Ноги больше не держат. Губы не шевелятся, язык срастается с нёбом. Невозможно и звука выдавить из одеревеневшей груди. — Какая досада! – лающий смех вырывается из груди Феофана. – Теперь тебе тоже будет трудно исполнять заповедь «Непрестанно молитесь». Рука выворачивается, сухо скрипя плечом. Феофан тянет и тянет за неё к задней части фургона, но боли почему-то нет. Раскалённое добела небо сменяется закопчённым потолком, пыль дороги – грудой обугленных чурок. Чья-то отрубленная рука лежит прямо перед глазами. Вместо крови на ней тонким слоем выступает смола. * * * Тихон скатился с лавки и растянулся на полу, исторгая из себя ужин. Перед глазами плыло, в ушах звенело. Темнота наползала со всех сторон, сдавливала в лепёшку. Он завыл, распахнув рот пошире, словно можно было выплюнуть и кошмар с очередной непрожитой жизнью, навсегда избавиться от этого проклятья. Но сон не отпускал. Тихон схватил болтающийся на верёвочке крест – красивый двусторонний крест с ликами святых, который носил столько, сколько себя помнил. Ему нужно было почувствовать холод железа, почувствовать себя живым, настоящим… И тогда его деревянные пальцы треснули. Тихон попытался встать, но тело не слушалось. Да и не тело это уже было вовсе, а проросший чурбак. Он стал истуканом, проклятым лесным подменышем. Тихон закричал так, как не кричал никогда в жизни. Одеревеневшими руками из последних сил он сдирал с себя кору, соскабливал её железным крестом, пытаясь добраться до кожи, мяса, тепла… Но ему открывались только древесные срезы с годовыми кольцами и узорами. Сверху плеснуло светом, и вместо потолка церквушки Тихон увидел своды родного монастыря. Он оживал, гремели колокола, а значит, билось его громадное сердце. Тихон любил этот звук, любил это место. Он вознёс руку к образу Спасителя под куполом, но святой лик стал меняться. Исчезала краска, осыпалась трухой, обнажая сокрытое. Другое лицо. Сверху на Тихона смотрел человек в плаще и шляпе. Он улыбался и тянул руки к своей новой кукле, а навстречу ему поднимались причудливые узоры из тела Тихона. Тихон кричал, чувствуя, как ломается его туловище, как вытягивают из него нити жизни, как подвешивают на них словно марионетку. А кукольник всё пил и пил, пока не поглотил Тихона без остатка. На пол церкви рухнула безжизненная чурка с железным крестом на шее. На деревянном туловище не было ни единого узора. Но мёртвое лицо моргнуло раз, второй, и Тихон проснулся по-настоящему. |