Книга Рубеж, страница 24 – Александр Мазин, Анна Евгеньевна Гурова

Княжий суд творился прямо на главной площади Коложи. По правде сказать, не так уж и велика была эта главная площадь. Да и сами хоромы наместника, пусть и в два жилья, с горницами и длинными навесными сенями, напоминали просто большую избу.

На высоком крыльце на покрытом рысьими шкурами стуле с резной спинкой восседала Ольга. Ей было зябко, но она не подавала виду. По обе стороны от неё расположились Сивард и Рачила.

Харальд остался со своими хирдманами. Те стояли в стороне, наблюдали. Сейчас судят тех, кто зло умышлял против Вардига, а значит, нурманов это судилище никак не касается.

На открытом месте под стражей – на коленях трое пленных латтов. Вокруг на площади черно от простого люда – собрались едва ли не все жители Коложи.

Рачила поначалу не хотел устраивать суд на площади. «Хлопотно да и холодно, – сказал он, обращаясь больше к княжне, чем к Сиварду. – Быстро допросим ворогов в нижней палате, а потом сразу в темницу их».

Но Сивард без раздумий сказал, что суд должен быть при всём народе. И Ольга согласилась с ним.

— Они, латты, как бы в гости к нам явились, – рассказывал управитель. – А мы что? Мы привыкли. У нас тут в Коложи и по берегам Великой, господин, все живут вперемешку. Погосты кривские и латтские рядом стоят. Наместник их принял честь по чести, за стол позвал. А потом этот, – старческий палец показал на воина с замотанной головой, – вышел и говорит: мол, теперь мы дань ихнему князю платим, а не вашему! А наместника княжьего они до смерти убили. Вместе с другими…

— Так было? – спросил Рачила у латтов.

— Мы гостями не назывались, – буркнул тот по-словенски. – Мы говорить пришли, а ваши нас сразу рубить стали.

— Врёшь, злодей! – закричала какая-то баба из толпы. – Гляньте на него, люди! Тогда какой грозный был, а теперь скулишь, как пёс побитый!

— Ты ещё кто? – недовольно произнёс тиун. – Выйди назовись!

— Да, я выйду!

Женщина решительно шагнула в круг. Люди уважительно раздвинулись, пропуская.

— Имя мое Зимава! Вдова я. Наместнику нашему сестра по отцу. А мужем моим был…

— Мужа твоего я знал, – вмешался Сивард. – Славный был воин. Говори, Зимава, мы слушаем.

— Да куда ж она лезет! – запротестовал Рачила.

Но варяг нахмурился грозно, и тиун осёкся.

— Четырнадцать их было, – громко заговорила женщина. – За столом у брата моего сидели, речи ласковые говорили, спать в доме у него остались. А ночью убили мужей всех.

Вдова всхлипнула.

— Этот был главный над воями! – бросила она с ненавистью, указав на раненного в голову латта. – А с ним ещё один, мелкий такой, плешивый. Потом по домам ходил, говорил, с кого сколько взять, и на бересту записывал. Самый вредный! Сына моего меньшого плетью по лицу ударил, когда тот его татем назвал, а у малого эта зима – шестая…

И заплакала.

— Что ж, – сказал Сивард. – Вина этих латтов установлена. И бесчестье их тоже. Потому за содеянное верным будет предать их смерти позорной.

— Не согласен! – подскочил со стула тиун. – По бабьему слову судить негоже! И за наместника нашего не тебе, варяг, спрашивать, а князю Вардигу! Доставим их в Плесков. Пусть господин решает, где правда!

— Ты думай, что говоришь, тиун! – с угрозой процедил Сивард. – Баба эта – соратника нашего вдова! Её слову я верю больше, чем твоему!