Книга Медь и мёд, страница 189 – Яна Лехчина

— От наших масок они гордо отказываются. – Мореника наклонилась к её уху. – Ну вот и посмотри на них. Если бы мы сотворили такое, пан Авро смыл бы это в ближайший канал.

На взгляд Ольжаны, полумаски панны Симонетты и её отца были искусны – коричневая у него и медовая у неё. Они блестели в свете огней и, наверное, были усыпаны драгоценными камнями и расшиты цветными нитями, но с такого расстояния Ольжана не могла хорошо их рассмотреть.

— Как-то не очень, – согласилась она.

— Не то слово. – Маска Мореники не выражала ничего, зато голос звучал раздражённо. – Бездари.

Ольжана спрятала улыбку.

— Скажи, – попросила она, – зачем нужны маски, если все и так понимают, кто есть кто?

Глаза Мореники игриво блеснули.

— Пока ещё понимают. Панна Симонетта, может, и хочет, чтобы её не потеряли из виду, но люди в разгорячённой суете под утро… О нет.

Отец панны Симонетты подошёл к носу своей ладьи-повозки и взмахнул рукой. С его пальцев слетел огненный всполох, и толпа восхищённо зарокотала. Всполох раздался во все стороны, пролёг в воздухе мазком золотой краски и превратился в исполинского грифона.

— Это их герб?

— Да. – Мореника не желала смотреть на грифона, поэтому спрыгнула с телеги и увлекла Ольжану за собой, в толпу. Но Ольжане, напротив, грифон был любопытен, поэтому она выворачивалась и едва не спотыкалась на ходу.

Грифон пронёсся над шествием, распростёр огненные крылья. С рыком взмыл вверх и перекувырнулся в воздухе, прежде чем растаял в небе мерцающими хлопьями. Одна такая хлопинка оказалась перед Ольжаной, и та поймала её свободной рукой – чары вспыхнули и рассыпались у неё на ладони тлеющей головой подожжённого одуванчика.

Всё вокруг казалось несуществующим, будто часть игры. Музыка, свет, пальцы Мореники на её пальцах, реющие ленты и праздничные полотна… Ольжана запоздало поняла, что шествие выползло на площадь Скульптур, и теперь здесь во всех фонтанах вместо воды било вино. Откуда-то взялись ещё люди – жаркие, громкоголосые, задевающие её плечами, – и кувшины и чаши, но Ольжана не выпила ни капли. Ей хотелось только воды, а из-за чар на маске она и без того чувствовала себя захмелевшей.

Моренике пришлось ворожбой укоротить свою маску, чтобы попить. И когда она допивала, к ней подскочил стройный темнокудрый юноша – он обнял Моренику под грудью, что-то шепнул ей на ухо, и Мореника засмеялась; юноша сдвинул свою маску и вжался Моренике в шею, а Мореника шутливо его оттолкнула и назвала ещё одно имя, которое Ольжана не запомнила.

Толпа втянула их в круговой пляс, но вскоре круг превратился в овал, змеящийся между телегами. Руки, руки, белая маска Мореники, которую Ольжана боялась потерять из виду, и гирлянды из цветов и флажков, накинутые кем-то сверху… Льющееся вино, звон колокольчиков и рык труб, слившиеся в объятиях фигуры. Во рту у Ольжаны пересохло, и ей теперь хотелось не только воды, но и поцелуев, хотя она до последнего старалась держать свои мысли в узде. Она напоминала себе о чудовище и искала в толпе пана Авро, но ночь была такой жаркой, такой дикой и праздничной, и всюду мелькали маски и тянулись ладони, и желание сделать то, что никогда бы не сделала с открытым лицом, становилось невыносимым.

Внизу живота сладко ныло. Ольжана знала себя и понимала, что ни Тачераты, ни чар, ни карнавала недостаточно, чтобы толкнуть её на безумства, но мысли неслись галопом – обжигающие, трепещущие, и она представляла, как чужие пальцы оттягивали бы её тугой корсаж, чужие губы скользили бы по её шее и ключицам, и был бы рокочущий смех, жар, звёзды, цветочные лепестки, тяжесть обнимающих рук – а больше ничего бы не было.