Книга Двенадцать железных цепей, страница 62 – Яна Лехчина

И тогда хлынула боль.

Она накатила на Лазара, как волна. Мощная, многоликая, досадливая боль, когда он ещё мальчишкой разбил коленку, стараясь догнать соседских ребят. Сладкая боль, когда ногти одной из девушек, которых он любил в юности, впивались ему в спину. Изнуряющая боль, когда он шёл с караваном по Исур-пескам, и его горло разрывало от жажды, а грудь пекло так, что на ней можно было поджарить кусок мяса. Неожиданная дребезжащая боль, когда у него внезапно сводило ногу, и он падал на пол точно подкошенный, и выл.

А на вершине этой волны – царица боли, самая мучительная и страшная за всю его жизнь. Когда Йовар ломал ему спину, откусывал руку, крошил бедро, а он ещё оставался в сознании, и это отпечаталось в его памяти хотя бы для того, чтобы сейчас всколыхнуться, забурлить и поглотить его с головой.

Звук из своего же горла Лазар услышал будто бы издалека, как сквозь подушку, – животный, жалобный. Тень на стене сжалась, сгорбилась. Зрение сузилось, по бокам наползала тьма, и келья расплылась.

Не смей, велел себе Лазар. Потеряет сознание сейчас – потом всё равно начнёт заново. Он часто задышал, пытаясь отогнать от себя обморок, и почувствовал, как по щекам заскользили горячие слёзы.

Никто и не обещал ему, что будет легко.

Прета адерер эт.

Лазар представил, что всё его чародейское умение стекается к груди, как кровь по жилам, – от кончиков пальцев, стоп и ладоней, от кожи, печени и желудка, от мозга и клапанов сердца. Всё – в крошечный кусок души на уровне острия ножа. И Лазар вбил в себя чародейское лезвие, чтобы вылущить этот кусок.

Он услышал свой задушенный кляпом всхлип.

Тень на стене закачалась. Пробитая брешь у неё в груди раздалась вширь, налилась светом. Лазар согнулся, прижимая к животу обрубок левой руки.

Боль, боль, боль.

Раздражающая – когда порезал палец листом бумаги. Удушающая – когда отец на дворе стискивал его горло руками, и мир вокруг темнел. Душевная, обдающая его, как ушатом ледяной воды, – когда он очнулся в подземельях Нимхе и впервые обнаружил, что он теперь калека, и даже кашица из кореньев вытекала у него из несомкнутого рта.

А сейчас из его рта, даже несмотря на тугие тканевые лоскуты, вышло отрывистое «А!» с нитями слюны. Словно давился, хотел выкашлять и кляп, и боль – прокричать её, провыть, проплакать, – но вместо этого только хрипел.

Видел, не глазами, но воображением, шатры в Исурпесках, раскалённые жаровни. Фигура старейшины-чародея, одетого в пёструю хламиду. Бронзовая кожа человека, которого превращали в дахмарзу, – она блестела от пота. Тёмные глаза затуманились, закатились. От жаровен поднимался сладковатый дым, как от костра, на котором сожгли Айше. На груди будущего дахмарзу поблёскивал разрез, истекающий багряно-чёрной смолой, в шатре мельтешили смазанные цвета – должно быть, другие люди.

Было бы ли Лазару легче, если бы за его обрядом следили опытные чародеи?..

Видение померкло.

Лазар так и не вылущил нужный лоскут души. Не хватило сноровки – пальцы, липкие от выступивших капель, скользили по рукояти. Лазар представил, что его чародейская сила собиралась ниже, в области желудка, и мазнул ножом от груди до живота. Сила становилась плотной, как алмаз. Пульсировала, как сосуд, а остальное тело, которое она покинула, ощущалось рассыпчатым и холодным, точно обескровленным.