Книга Двенадцать железных цепей, страница 2 – Яна Лехчина

Размышлял: ладно он – с ним всё ясно, всё равно деться некуда. В двадцать с лишним – изувеченный монах, выучившийся на лекаря, чародей, прячущийся от гнева Драга Ложи среди охотников на ведьм. А каково людям, которые собирались жить долгую счастливую жизнь?.. Все вокруг были несчастны. Хал-азарцы, на чью землю пришли чужаки. Иофатцы и савайарцы, отправленные сюда своими королями, вынужденные оставить свои семьи и выбирать между смертью на чужбине и существованием дезертира или беглеца. Были, конечно, и те, кого война пьянила, – Лазар удивлялся им, но молчал. Искусством молчания он овладел совершенно, ведь чем тише сидишь, тем меньше к тебе внимания.

С подстрекателями и миротворцами иофатская сторона не нежничала. Да и насланный хал-азарцами мор никого не делил на хороших и плохих, сочувствующих и бессердечных – Лазару казалось, что он внутри безжалостного вихря и вокруг нет ничего, кроме ненависти и ломающихся судеб, и чем дольше продолжалась война, тем становилось хуже. Разъярённые хал-азарцы теснили иофатцев, и те отступали – вот-вот вернутся к Хургитану, если от города к этому времени хоть что-то останется. Ходили слухи – одни других страшнее – о кровавых расправах, издевательствах над пленными и казнях неугодных.

Иными словами – мрак.

Лазар прошёл под резной кружевной аркой, втиснулся в узкую дверь. Зажёг оставленный у входа фонарь – мог бы колдовством, быстрым мановением руки, но у стен бывали глаза и уши, поэтому помучился с огнивом. Перехватил тяжёлую кованую ручку и начал спускаться.

В подземельях пахло сыростью и мышиным помётом. Лазар не слишком хорошо видел, особенно в полутьме, так что и мышей он услышал: пищащую возню по углам. Он отсчитал несколько каменных карманов – подземных комнат-углублений – и завернул внутрь. Неизвестно, кого или что, кроме запасов, хал-азарцы раньше держали в этих карманах, но теперь здесь сколотили клетки из чёрного железа. Там, куда зашёл Лазар, стояла всего одна клетка – Лазар приподнял фонарь и разглядел в ней женщину.

— Добрый вечер, – сказал он по хал-азарски.

Напротив клетки кособочился дознавательский стол. На нём не лежало ни бумаг, ни перьев – только куль с ножами и щипцами из чёрного железа.

Лазар опустил фонарь на столешницу. Повернул его так, чтобы свет падал на женщину, но не ослеплял её. Хотелось, чтобы она тоже его видела.

— Айше-ханым? – уточнил он. Хоть она была узницей и, по-видимому, простолюдинкой, Лазар счёл невежливым называть её без обращения «ханым» – «госпожа».

Женщина медленно, со змеиной гибкостью подсела к прутьям клетки, но ничего не ответила.

Лазар зажёг от фонаря несколько лампадок на стенах: те, в которых ещё было масло. Потушил лучину и подковылял обратно к столу. Женщина наблюдала за ним и молчала – и только когда Лазар выдвинул стул и сел, спросила:

— Ты новый дознаватель?

— Не совсем. – Лазар потеснил куль со щипцами, выложил из своей сумки кипу бумаг. – Сейчас я вместо дознавателя, но я лекарь. Ты ведь тоже лекарка, Айшеханым?

Она смотрела на него почти не моргая. Поднялась на колени и оплела пальцами прутья клетки. Прижалась к ним лбом. Но снова не отвечала, и Лазар подумал, что это из-за его хал-азарского – может, его просто не понимали. Его речь полностью восстановилась за те шесть лет, которые прошли с расправы Йовара, так что Лазар винил не увечья, а господарский говор.