Книга Кто бы мог подумать? А если это любовь, то…, страница 82 – Ирма Гринёва

Ксюша ушла от костра практически последней. Она надеялась, что Кристиан за это время заснёт, и продолжения выяснения отношений не будет. Неужели он не понимает, как ей было страшно?! И что это за обвинения, что она вела себя безответственно, поэтому вернулась такая бодрая и совсем не расстроенная??? Да если бы она не взяла себя в руки, когда они поняли, что заблудились, как бы они вообще выбрались из леса? Наташа, мудрая, старшая Наташа запаниковала до истерики. Ксюше ничего не оставалось, как взять всю ответственность на себя.

Единственно, за что корила себя Ксюша, это за слова, вырвавшиеся сгоряча. Ведь могло оказаться также как с Женькой – совсем не так, как увиделось ей со стороны. Но мамы рядом не было, чтобы разложить всё по полочкам… Вот мама бы не стала набрасываться на неё с упрёками, пока не разобралась с ситуацией. Прижала бы её к себе, погладила по головке, выслушала бы, похвалила. А он?!? Да ей бы и в голову не пришло упрекать его в чём-то, если бы он её просто обнял и сказал, как он рад, что она вернулась целой и невредимой… Но ему, похоже, вообще на неё наплевать! Забрался в спальник и дрыхнет без задних ног! Ну, и чёрт с тобой!

Кристиан слышал, как раздражённо вжикнула молния на Ксюшином спальнике. И её сердитое сопение он тоже слышал. Ему так хотелось прижать её к себе, сказать, как он её любит, и как бесконечно он рад, что она вернулась целой и невредимой… И плевать на гордость! Но… Если она его не любит, то этого ей ничего не нужно… И Кристиан продолжил делать вид, что спит.

²⁷ – поэтические строки из трагедии Иоганна Вольфганга Гёте «Фауст». Обычно употребляются в буквальном смысле как фраза-символ наивысшей степени счастья, удовольствия, восхищения чем-либо (полнотой жизни, красотой и т. д.).

22

Утром Грегер с удивлением обнаружил, что Кристиана и Ксюшу ночь не помирила. Ещё позавчера, он бы отнёсся к этому равнодушно, даже, наверное, обрадовался. Но сегодня, когда он так понимал Кристиана, чувствовал тоже, что и он, был пьян от счастья, Грегер не мог допустить, чтобы друг мучился, как с похмелья.

Он подумал о Кристиане «друг»? Что это с ним? Видимо, от любви крыша съехала на бок! Ну, вот, теперь «крыша»… Такими темпами он вообще скоро в русского превратится… Но об этом потом. Сейчас надо было спасать дру… Кристиана. Видимо, они с Ксюшей так нормально и не поговорили. И Грегер решил рассказать Кристиану то, о чём поведала ему Наташа между знойными поцелуями и страстной любовью (раньше бы Грегер сказал «сексом», но к тому, что было между ним и Наташей это слово не подходило).

Кристиан всё ещё был зол на Грегера, ведь, если бы он его не удерживал, то у Ксюши бы не нашлось повода в нём усомниться, а потому никак не отреагировал на его появление. Но слышать-то он его слышал. А Грегер, между тем, рассказал, как мужественно вела себя Ксюша в лесу, как поддерживала и приободряла запаниковавшую Наташу, как вывела их обоих к лагерю…

Ну, вот! А он упрекал её в безответственности! И Кристиану стало ещё хуже. Он ушёл за косогор, из-за которого вчера вынырнули девочки, уселся на песок и уставился, ничего не видя, на противоположный берег реки.

— Прости меня, пожалуйста! – прошептал совсем рядом голос Ксюши.

Кристиан повернулся на голос, и в его остекленевшем взгляде сначала появилось недоумение, потом удивление, потом надежда, а потом такая отчаянная радость, что Ксюше не пришлось говорить дальше слова оправдания, которые она заготовила, пока бегала вокруг лагеря в поисках любимого. О том, что происходило в лагере, когда их хватились, ей рассказала Наташа со слов Грегера. И об Андрее, и о потасовке между Кристианом и Грегером…