Книга Кто бы мог подумать? А если это любовь, то…, страница 76 – Ирма Гринёва

— Это я так тебя приложил?

Грегер взглянул на уже оклемавшегося Андрея, понял, что свой вопрос тот адресует ему, скосил глаза на Кристиана и коротко ответил:

— Нет!

— Ну, слава богу! А то я ничего не помню…

Ребята начали наперебой рассказывать про вчерашнее, попутно разукрашивая рассказ подробностями, которых не было. Андрей смеялся вместе со всеми. А Грегер пыхтел от возмущения, поскольку виновник его разбитого носа светился как рождественская ёлка, вообще не реагируя на происходящее. Рядом с ним светилась от счастья Ксюша. Казалось, что они, как йоги, парили над землёй, а не сидели на бревне. Смотреть на них было также трудно, как на яркое солнце в жаркий полдень. И немного завидно.

Грегер отвёл глаза от Кристиана, всё равно сверлить его взглядом было бесполезно, и натолкнулся на сияющую луну Галиного лица. Рядом сидел такой же сияющий Федор и держал Галю за руку. Так вот почему Сашка не принимал участия в общем веселье, а одиноко сидел поодаль и зачем-то ковырял палкой в остывающих углях костра! Галя выбрала Федора, а не его. Небольшого роста Фёдор смотрелся тщедушным рядом с дородным Галиным телом, хотя слабаком не был, а был, скорее, жилистым. Кряжистый Сашка, с точки зрения Грегера, смотрелся бы с Галей более гармонично. Что это? – размышлял Грегер, – Тайны загадочной души русской женщины? Или загадки любой женской души?

— А вот у нас в части был случай…, – услышал Грегер знакомую фразу, только сказанную не голосом Андрея, а голосом Олега, и навострил уши – … Комполка перед Новым годом решил устроить концерт, как говорится, "из местной самодеятельности". К концу концерта срочники должны были выбежать на сцену, схватить нашего прапорщика и унести со сцены, тем самым как бы провожая "старый" год. И вот, представьте: выбегают пацаны в полном прикиде на сцену, и несутся к прапору. Тот, будучи немного навеселе (Новый год, как-никак), решил немного посопротивляться для большего правдоподобия. А зря! Солдатики в той ситуации мало что соображали, у них же рефлексы на сопротивление выработаны в результате занятий по рукопашному бою. Стандартный приём: упор в спину, подсечка, и прапор, не ожидавший такой подлянки, падает на пол. Будучи в немного заторможенном состоянии, он не успевает сгруппироваться и умудряется расквасить себе нос, тут же оглашая зал потоком мата, в котором цензурными были только междометия. Завалив прапора, срочники берут его на руки и под его отчаянный ор уносят со сцены. Ну, мы думали, прапор потом их с потрохами съест, а он ничего, нормальным мужиком оказался, солдатиков тех никак не прессинговал.

— А у меня в армии тоже случай был, – не преминул рассказать Андрей, – Мы перебазировались за Полярный круг на транспортниках. Полёт был сложный по метеоусловиям. За окнами ни черта не видно. Представляете, даже тяжеленный АН мотало из стороны в сторону. Нас пятеро в салоне было и техника. Вдруг выходит к нам из кабины пилотов бортинженер, достаёт водяру и предлагает выпить. Мы отказались, конечно, а он всю бутылку так сам и «уговорил», а потом отрубился. Сели, наконец. Лётчики вышли из кабины уставшие, злые, а как увидели своего храпящего бортинженера, вообще впали в бешенство. Они нас спустили по трапу, а потом тот, что помоложе, спрятал парашюты, растолкал пьяного бортинженера, сказал что они падают, и отдал ему последний парашют. А за бортом полярная ночь, вьюга, ничего не видно. Мужик, еще не проспавшись, одевает лямки парашюта и бросается в открытую дверь как учили – руки, ноги в стороны с криком: "А-а-а-а-а! Бля!" Но дернуть за кольцо не успевает, хряпается со всей дури на бетонку. Всё лицо всмятку и причиндалы свои отбил конкретно. Ну, что? Давайте-ка выдвигаться. Сегодня будем упираться до посинения, то бишь, до того, как стемнеет.