Книга …И мы станем единым целым. Благодаря и вопреки. Так вот она какая – любовь!, страница 64 – Ирма Гринёва

Они, конечно, помирились, в конце концов, и в следующую поездку уже отправились всей семьёй: он, Анпэйту и их пятилетний сын Лони-Макей (они дали мальчику два имени: индейское от отца – «дождь, проливающийся на крышу» и английское от матери – «подарок бога». Их первенец, их сын, ведь, действительно, был подарком бога или духов, кто во что верит, посланным им вместе с дождём, укрывшим их от чужих глаз и весело барабанившим всю ночь по крыше в честь новорожденного). Последним аргументом, против которого Нэпэйшни не нашёл чем возразить, было то, что после того, как Анпэйту пересекла с ним пешком полстраны, разве могут её испугать какие-то несчастные несколько миль на лошади?

В поездке на следующий год к ним присоединились док и Етта. Формально поводом послужила вторая беременность Анпэйту. Отчасти это было правдой, но на самом деле, оба так привязались, так полюбили Нэпэйшни и Дори, как родных детей, не говоря уже о внуке, что панически испугались остаться в одиночестве. А дела, что ж! У Етты дел всегда было по горло в любом месте, где она жила, и в любое время, поскольку она сама же их себе и придумывала. А, уж, профессия доктора, тем более, необходима в любое время и в любом месте. В Филадельфии врачебное дело было отлажено, значит, пришла пора раздвигать горизонты.

Боллард, Етта и Хауелл сидели в столовой внизу и с тревогой вслушивались в голоса, доносящиеся сверху из спальни супругов. Док и нянюшка были свидетелями первого их семейного скандала. Етта была горда, что Дори, наконец-то, проявила характер и настояла на своём, уж, больно она много власти над собой дала мужу! Прямо-таки, в рот ему смотрела! Переживала, правда, потом, расстраивалась, когда супруги уехали с Хауеллом, и малыша Макея – свет в окошке, отраду жизни, с собой забрали. Выходит, лучше бы Дори продолжала слушаться мужа.

Боллард тогда отнёсся к препирательству супругов просто с любопытством. Совсем иное дело сейчас. Нэпэйшни с угрюмой решительностью на лице задержался в столовой всего на минутку, чтобы попросить его, Болларда, и Етту позаботиться о семье, когда он уедет. И тут же поднялся наверх к жене, получив заверения, что его семья будет под их опекой. Вместе с Нэпэйшни в столовую вошёл и грузно осел на стул Хауелл. Одного взгляда на его, покрытое красными пятнами лицо, хватило доктору, чтобы понять, что случилось что-то из ряда вон выходящее.

Хауелл в красках описал сегодняшний день и свои усилия, которые он предпринял, чтобы отговорить Нэпэйшни от возвращения в родное племя. Но этот упрямый осёл (никак иначе Пенн не мог называть индейца) не слышал ни голоса разума, не воспринимал логику, не откликался на призывы подумать о жене и детях, о себе самом, в конце концов!

Болларду и Етте стало по-настоящему страшно. Но ещё страшнее стало им тогда, когда супруги спустились к ним в столовую, и Дори объявила, что в племя осейджикау они поедут всей семьёй, вместе с детьми.

— Святые угодники! – всплеснула руками Етта, – Спаси и сохрани! – и залилась слезами.

Доктор крякнул от неожиданности, и, чтобы как-то переварить столь шокирующее заявление, трясущимися руками начал набивать трубку табаком. Хауелл уставился на Дори и подумал о том, что либо эти двое одновременно сошли с ума, либо с ума сошёл он один. И что второе по законам медицины более вероятно, чем первое. А ещё – если он сумасшедший, то все ли сумасшедшие ощущают себя такими же разумными существами, каким ощущает себя сейчас он? Мысли Хауелла крутились по кругу, и он так и не пришёл ни к какому выводу (косвенно это подтверждало, что с ума, всё-таки, сошёл именно он), когда раздался вопрос дока, обращённый к Нэпэйшни: