Книга Сады цветут, страница 5 – Софья Аллилуева

Искусно размешав и расставив колоду карт, гадающая молча смотрела то на карты, то на Надю.

— Ну, что там?

— Дорогу вижу: длинную, истоптанную, но с внезапным тупиком. Ой, плохи твои дела, девка. Валет бубновый не к добру…

— О чем это ты?

— И воду у дороги вижу: кристальную, как слёзы. Погубит она тебя. — спокойно проговорила Рада.

— Чушь какая-то. Говорила же, что неправда всё это! — резко поднявшись, возразила Надя, пристально взглянув в темную бездну цыганских очей.

— Мои карты никогда не лгут, но дело твое.

Рассвет. Символ начала, силы, новой жизни. Как много в этом явлении смысла: именно на рассвете был воскрешен сын Божий, именно рассвет пробуждает всё живое ото сна, именно рассветом называют вечно зеленеющую юность. Как много жизни в этом слове. Но почему именно в это время началась Она? Почему стерла с листа все слова в Библии о воскрешении, почему Она умертвила всё живое этим несчастным рассветом? Почему Она сделала вечнозелёную юность удушающей полынью?

Она.

Но Она придет с июнем — не менее прекрасным месяцем лета, не менее зелёным, но в один миг окрасившимся в алый, бордовый, темно-красный — более ста миллионов оттенков красного.

А пока юная особа медленно открывает свои зеленые глазёнки: утро такое раннее — так и норовит, словно нагая девица, отвести от себя взгляд в смущении. Глаза слегка опаливает едва выглянувшая макушка света.

— Надька, вставай, так всю красоту пропустишь. Живо! — нежно, едва касаясь, теребил её плечо Юра.

— Да ну тебя! Рань такая… Чего я там не видела… — отворачиваясь на другой бок, сказала она.

— Счастья ты не видела, вон что. А оно ведь сейчас поднимется и засветит так, что обычный глаз даже не увидит, чтоб потом опять сказать, что не знает, что это такое и с чем его едят. А оно ведь, Надька, вон как близко — просто смотреть надо шире. Ну, вернее, вставать раньше, пока оно такое, знаешь, открытое взору простолюдинов. Для наших предков было одно счастье — день настал, а нам щас всего мало. Поэтому вставай давай!

Наконец сдавшись, девушка поднялась и направилась со своим спутником вверх по возвышенности, напоминающей холм.

Глаза Юры вдруг стали гораздо темнее, а руки будто начали искать невидимый фортепьяно. По шее начали стекать одинокие капли пота, словно трава внезапно решила поделиться с ним своей утренней росой. Берёзы нашептывали что-то невнятное в такт птицам, а округа внезапно окрасилась в едва-едва рыжие тона, будто кто-то разлил на неё абрикосовый компот.

— Юрка, ну что с тобой? Авось съел не то?

— Нет, Надька, хуже. Влюбился я, Надь, влюбился…

— Как? И впрямь-таки? А как же Москва? Ты же говорил, что пустое все это…

— Да что там Москва-Москва, если сердце горит, изнылось всё. Коль знал бы, что такое приключится, оставил бы в кладовке какой-то, пока не перестанет ныть. Да ничегошеньки с этим не поделаешь — люблю и все. Жизнь — она то, если посмотреть, слеплена из любви. Именно из любви отдал своего единственного сына Господь, именно из любви уходят и приходят люди — из неё все, а не из-за Москвы, Надька… Недавно лишь понял.

— И в кого же? Кто эта счастливая несчастная? — усмехнулась она.

— Да вот сам не знаю, как угораздило: сама передо мной стоит. Недалече ходить за нею пришлось.

Руки. Как много могут сказать руки. Если б у них и вправду был бы язык, они бы всегда были подняты кверху, ибо устами рук говорила бы душа: смело, громко, желая во всеуслышание сказать то, что запрещает холодный рассудок.