Книга У кромки моря узкий лепесток, страница 147 – Исабель Альенде

— Ты мне обещал, папа. Ты в большом долгу перед этой сеньорой.

— Она отдала мне кошку, потому что ей надоело приходить за ней в мой дом. И я не понимаю, почему ты думаешь, что нормальная женщина обратит внимание на хромого старика, угрюмого и плохо одетого, как я, разве что с отчаяния, но даже в этом случае мне-то зачем ее любить?

— Не говори глупостей.

Эта замечательная женщина к тому же пекла печенье и выращивала помидоры, а потом тайком приносила ему в корзине и оставляла на крыльце, повесив на крючок. Она не обижалась, если он забывал поблагодарить. Неутихающий энтузиазм этой сеньоры вызывал подозрения. Она регулярно баловала его и редкими блюдами, такими как холодный суп из кабачков или цыпленок с корицей и персиками, и подобные подношения Виктор Далмау расценивал как определенную форму подкупа. Осторожность подсказывала ему держаться на расстоянии; Виктор намеревался прожить свою старость в тишине и покое.

— Жаль все-таки, что в день рождения ты один, папа.

— Я не один. Со мной твоя мать.

Тишина на линии показала Виктору, что он должен дать сыну ясно понять: он все еще в здравом уме, и ужинать с покойницей — это все равно что идти ко всенощной в Рождественскую ночь, то есть соблюдать ежегодный символический ритуал. Никаких призраков, просто радостные минуты доброй памяти, когда он поднимет бокал за лучшую в мире супругу, которая не без потрясений, конечно, но терпела его несколько десятилетий.

— Ладно, старик, доброй ночи. Ложись пораньше, должно быть, в ваших местах уже холодно.

— А тебе я желаю провести бурную ночь и лечь спать на рассвете, сынок. Тебе это нужно.

Был восьмой час вечера, уже стемнело, и зимняя температура опустилась еще на несколько градусов. В Барселоне никто не ел черный рис раньше девяти, и в Чили этот обычай более или менее соблюдался. Ужинать в семь часов — это для древних стариков. Виктор решил подождать, усевшись в любимое кресло, сломанный корпус которого сохранял очертания его тела; он вдыхал аромат веток боярышника, горевших в камине, и предвкушал угощение, по обычаю с книгой в руках и рюмкой писко^[47] безо льда и прочих добавлений, как он любил. Это был единственный крепкий напиток, который он позволял себе в конце дня, поскольку верил, что одиночество может привести к алкоголизму. От кастрюли доносился соблазнительный аромат, но он твердо решил дождаться нужного часа.

И тут собаки, которые, прежде чем улечься на ночь, каждый вечер обегали окрестности, прервали тишину, разразившись дружным, угрожающим лаем. «Должно быть, лисица», — подумал Виктор, но тут же услышал шум машины в саду, что повергло его в озноб: черт, это же Мече. Он не догадался выключить свет, чтобы сделать вид, будто он спит. Обычно собаки бросались приветствовать ее с неуемным воодушевлением, но сейчас они громко лаяли. Странно было слышать клаксон, соседка никогда не подавала автомобильный сигнал, разве что ей необходима была помощь, чтобы вытащить из машины очередной ужасный подарок, например жареную свинину или одно из своих произведений искусства. Мече славилась изготовлением скульптур толстых обнаженных женщин, некоторые из них величиной и весом были с крупного поросенка. Виктор расставлял их по углам дома, а одну отнес на работу, пациент, глядя на это творение, удивлялся, и напряжение первого визита ослабевало.