Книга В тени королевы, страница 64 – Элизабет Фримантл

Я киваю, и удовлетворенный врач вручает мне пузырек с зеленой жидкостью. От инфлюэнцы умерли уже больше тысячи людей: говорят, эта новая болезнь страшнее потливой лихорадки, и от нее нет лекарства. Лицо у Джуно посерело, глаза под полуприкрытыми веками померкли, словно она уже умерла. Я бы заплакала, но тут замечаю в дверях спальни мать подруги: она стоит, зажав рот обеими руками, с ужасом в глазах, неподвижно, словно обратилась в камень. Хорошо бы хоть кому-то из нас сохранить присутствие духа: обычно первой ломаюсь я – только на этот раз, похоже, герцогиня не оставляет мне выбора.

Доктор уходит, прошептав на прощанье:

— Сегодня ночью ждите кризиса. Если доживет до утра, дальше все будет хорошо.

Я стараюсь не думать о плохом. Чтобы чем-то себя занять, начинаю поправлять Джуно постель. Прошу горничную разжечь камин, усыпать пол свежими травами и сходить на кухню, велеть, чтобы сварили крепкий бульон. Джуно уснула; она беспокойно ворочается во сне, дышит тяжело и неровно. Я беру чистую тряпицу и утираю ей пот со лба. Занимаюсь чем угодно, лишь бы не гадать, что принесет эта ночь.

Повернувшись к герцогине, которая так и стоит в дверях, говорю уверенно, как сиделка:

— Миледи, вам нужно поспать. Сегодня ночью я подежурю у Джуно.

Кротко, словно ягненок, она позволяет горничной взять себя за руку и повести прочь. Удивительно: судя по всему, что я слышала об этой даме, она та еще ведьма! Но сейчас, должно быть, слишком убита горем, чтобы показывать характер.

Уже уходя, она вдруг оборачивается ко мне с опрокинутым лицом и спрашивает:

— Почему? Почему такое случается с хорошими людьми?

Я только пожимаю плечами. Не знаю, что ответить. «Пути Господни неисповедимы; вспомните Иова» – сказала бы сестрица Джейн. «Со всеми случается и хорошее, и плохое, это ничего не значит – такова жизнь» – сказала бы сестренка Мэри. А что думаю я сама? Не знаю, почему с хорошими людьми случаются несчастья. Никогда не задумывалась.

Снова поворачиваюсь к Джуно. Подруга бледна, как смерть, и дрожит крупной дрожью. Спит – и, должно быть, снится ей что-то приятное; она невнятно что-то бормочет, и на бледных губах проступает улыбка. Что ж, пусть будет счастлива хотя бы во сне. Интересно, а я ей снюсь? Кладу ей руку на лоб. Кожа холодная и влажная: не могу отделаться от мысли, что так должен ощущаться покойник. Но я отбрасываю эту мысль, укрываю ее одеялом до подбородка, подтыкаю его со всех сторон. Какая же она сейчас хрупкая! Словно осенний листок. От мысли, что Джуно может не выжить, внутри у меня все скручивает ужасом. Наваливается и давит глубокая, безнадежная скорбь, словно тьма, в которой мне предстоит одиноко брести целую вечность. Обыскиваю закоулки души в поисках своего обычного оптимизма – но его и след простыл.

Осторожно, чтобы не разбудить Джуно, я ложусь рядом, прислушиваюсь к ее дыханию, стараюсь сама дышать в том же ритме, чтобы хоть так стать к ней ближе. Нашу постель обступают воспоминания.

В день, когда Джуно прибыла ко двору, Сьюзен Кларенсьё, близорукая, как и королева, приняла ее за меня и отругала за мой проступок. Я смотрела издалека, как Сьюзен грозит ей пальцем и кричит: «Кэтрин Грей, один из твоих псов нагадил в покоях у королевы! Смотри за своими адскими тварями, или я прикажу выставить их за ворота!»