Книга В тени королевы, страница 63 – Элизабет Фримантл

Фридесвида Стерли смотрит на меня, подняв брови, и спрашивает одними губами: «Почему не шьешь?»

Я поднимаю подложку от позолоченных кружочков и встряхиваю, показывая, что позолота закончилась. Фридесвида пожимает плечами. Вдруг королева резко выпрямляется в кресле, словно разбуженная ночным кошмаром.

— Уберите это! – кричит она, глядя прямо на меня.

У меня сердце в пятки уходит. Что я еще натворила? Судорожно припоминаю, не говорила ли в последнее время чего-нибудь опасного. Тот недавний анекдот про папу римского, от которого даже Фридесвида Стерли смеялась до слез – быть может, кто-то рассказал о нем королеве?

— Не хочу, чтобы он так на меня смотрел! – продолжает королева, указывая на большой портрет ее мужа в доспехах и в полном вооружении, висящий на стене напротив нее, у меня за спиной.

Я выдыхаю с облегчением.

— Уберите это! Уберите! – кричит из клетки попугай.

— Ваше величество, – мягко говорит Фридесвида, – не мучьте себя…

Я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на нарисованного короля. Он смотрит прямо на меня. А в следующий миг, прежде чем успеваю понять, что происходит, королева вскакивает с кресла, выхватывает у меня ножницы для рукоделия, подбегает к портрету и принимается его кромсать, отхватывая куски холста. Все мы смотрим на это в ужасе – только Фридесвида не теряется: схватив королеву за запястье, отбирает ножницы и отдает мне. Королева обмякает у нее в руках и горько рыдает, с воем, всхлипами и соплями; Сьюзен Кларенсьё и Джейн Дормер хлопочут над ней. Пока они суетятся, Левина подзывает пажа и вполголоса приказывает убрать картину. Королеву ведут в спальню, а я бросаю взгляд на Джуно – и вижу, что она бледна, как полотно, и опирается о стену.

— Джуно! – зову я. – Что такое?

Взгляд у подруги остекленел, на лице выступили капельки пота. Касаюсь ее лба – он горит.

— Мне нужно прилечь, – бормочет она.

Я ослабляю на ней шнуровку и, положив руку Джуно себе на плечи, веду – почти несу – ее к скамье у окна. Левина кладет ей под голову подушку, подзывает от дверей лакея, велит ему ехать к матери Джуно в Хэнворт и сообщить, что ее дочь больна. Мой взгляд падает на неоконченный рисунок Левины. Оказывается, рисовала она не королеву, а Джуно и меня. Поймала нас в момент, когда мы переглядываемся и стараемся подавить смех: две подружки, голова к голове, беззаботные, сияющие радостью жизни. Однако, приглядевшись, я замечаю, что блеск в глазах у Джуно намекает на лихорадку. А у меня правая рука расслаблена, зато левая, наполовину скрытая в складках юбки, сжата в кулак, словно цветочный бутон, который погибнет, если разжать его силой. Не знаю, почему, но от этого рисунка становится не по себе – словно на сердце ложится тень темнее ночи.

— Инфлюэнца, без всякого сомнения! – объявляет врач.

При этом даже не смотрит на Джуно. Да и к чему? Все мы и так знаем, что с ней. С тем же успехом он мог бы поставить диагноз, не выходя из дома. Впрочем, кое-какая польза от него есть: он готовит микстуру и объясняет, как давать ее больной.

Я слушаю, почти не улавливая смысла слов – сильно поражена мыслью, что могу утратить свой единственный лучик света. Если Джуно не выживет, я словно потеряю часть себя. Порой мне кажется: ее я обожаю сильнее, чем можно любить мужчину. Спим мы с ней в одной постели, всегда обнявшись так тесно, что трудно понять, где кончаюсь я и начинается она. Чувствую у себя на щеке дыхание подруги, ощущаю жар ее тела – и всю меня, до глубины существа, пронзает какое-то неизъяснимое желание. Но здесь, в Хэнворте, спать в обнимку нам не придется: Джуно мечется в лихорадке и борется за жизнь.