Книга В тени королевы, страница 226 – Элизабет Фримантл

В январе сюда приезжала королева. Хотела взглянуть на новую меняльную лавку Гришема: ее называют настоящим центром лондонской коммерции. Гришем – новый человек, при Елизавете выдвинувшийся и сколотивший состояние, и все вокруг Гришемов тоже с иголочки новое. Визит королевы Энн Гришем предвкушала за несколько месяцев: то лучилась восторгом, то рявкала на слуг. В тот вечер заперла меня в комнате, опасаясь, что я испорчу прием. Опасения были небезосновательны: мне уже случалось подсыпать ей соли в вино – просто чтобы доказать, что дух Мэри Грей остался несломленным.

Снизу доносится топот копыт и оклики конюхов. Кто-то приехал. Бухает внизу входная дверь, слышатся голоса и шаги на лестнице. Стук в дверь; не дожидаясь ответа, дверь распахивается, и на пороге появляется Энн Гришем с обычной своей физиономией – такой, словно унюхала у меня в комнате тухлятину.

— К вам пришли.

— Ко мне? – Я неподдельно удивляюсь: ведь мне запрещено принимать посетителей.

— Это доктор Смит.

Никогда о нем не слышала – а она, похоже, ничего объяснять не собирается. Просто ждет, пока я поправляю на себе юбки и убираю волосы под чепец, недоумевая, что здесь понадобилось доктору? Я ведь ничем не больна.

— Миледи… – говорит он и пытается улыбнуться, но у него не выходит.

— Чем могу быть вам полезна, доктор? – спрашиваю я, поднявшись ему навстречу.

— Прошу вас, миледи, не стоит вставать из-за меня.

Я все же стою и жду, когда он заговорит. Но ему что-то мешает: перекладывает из руки в руку перчатки, откашливается – и больше ни звука. Комнату наполняет неуютная тишина, подчеркнутая тиканьем часов. Энн Гришем мнется у порога, рядом с ней появляется муж. Тик-так, тик-так.

— Доктор Смит… – начинаю я.

И одновременно со мной он говорит:

— Миледи, у меня для вас новость.

Что-то не так, я чувствую. По спине пробегает холодок.

— Это касается вашего… Киза.

— Моего мужа? – переспрашиваю я.

— Его больше нет.

— Как нет? А где он? – непонимающе спрашиваю я.

Доктор сжимает кулаки и смотрит в пол; и вдруг я понимаю все. Это словно удар в живот. Отчаянно цепляюсь за свои воспоминания, за дни, проведенные вместе, однако воспоминания, еще пять минут назад такие прочные и надежные, распадаются, осыпаются, как я сама.

— Нет! – говорю я. – Не может быть!

Но по их лицам понимаю: это правда. Даже бесчувственная Энн Гришем выглядит расстроенной.

Передо мной проносятся все, кого я любила и потеряла. Джейн, отец, maman, Кэтрин, теперь и любимый мой Киз – все мертвы! Зачем же я еще жива?

— Неправда! Он не может умереть!

Кто у меня остался? На всем белом свете – только Левина и мои племянники. Племянники – вот все, за что остается держаться; но я совсем их не знаю. Однако нужно думать о них, о них – не о том, что крушит мне сердце. Взять себя в руки и думать о живых, о малыше Томе и его старшем брате Боше, которому через пару дней исполнится десять… Но те разрозненные мелочи, что известны мне о них, не складываются в единую картину. Я пытаюсь вызвать в сознании какие-то образы. Перед глазами стоит лишь миниатюра с Бошем-младенцем да вспоминаются несколько слов из писем сестры; все остальное я выдумала. Сжимается горло – нечем дышать.

— «Нет ничего проще самообмана…», – говорю я хриплым, сорванным голосом. – Он мертв!