Книга В тени королевы, страница 229 – Элизабет Фримантл

— Помню, maman сказала однажды о прежней королеве, что власть развращает. Я много об этом думала – мне кажется, развращает не сама власть, а страх ее потерять. – Помолчав, Мэри добавляет со вздохом: – В конце концов, Мария и Елизавета Тюдор были когда-то девочками. Они не так уж отличались от моих сестер, да и от любых девочек, коль уж на то пошло. Их изменил страх.

В тот же миг Левина ощущает, что должна исповедаться и сбросить груз вины, тяготящий ее вот уже семь лет.

— Мэри, я должна тебе признаться… – начинает она.

— Признаться? В чем? – спрашивает Мэри.

— Я подала Кизу идею жениться на тебе. Я во всем виновата, Мэри. В твоем несчастье. Сам он никогда не решился бы, если бы не…

— Нет, Ви́на. Это вовсе не несчастье!

— Но…

— Ви́на, я не хочу, чтобы ты казнила себя! Я все же узнала, что такое счастье – благодаря тебе. – Мэри легко касается ее руки. – Знаешь, в жизни важна не продолжительность, а глубина. Мой брак продлился две недели, жизнь Джейн окончилась в семнадцать лет; но воспоминания о них не меркнут.

Как уже не раз случалось, Левину поражает глубина и сила этой мысли. Ей кажется: как художник вглядывается в свою натуру, пытаясь за случайными внешними чертами разглядеть и понять ее суть – так же Мэри вглядывается в жизнь.

— Ах да, – говорит вдруг Левина, – я и забыла. У меня есть кое-что для тебя.

И, порывшись в рабочей сумке, стоящей у ее ног, достает оттуда свернутые листы бумаги.

Мэри развязывает бечевку, которой они скреплены, и разворачивает листы. Перед ней рисунки, сделанные много лет назад. Портрет Фрэнсис. Несколько портретов Кэтрин: вот она улыбается своей неотразимой улыбкой, вот смеется, вот дуется (и как очаровательно дуется!), вот о чем-то шепчется с Джуно.

Мэри перебирает их, подолгу останавливаясь на каждом, и в конце стопки находит портрет Джейн. Несколько скупых линий, скорее, набросок – но это она: то же стоическое спокойствие, та же улыбка в уголках рта, тот же глубокий взгляд.

— Ви́на, ты была свидетельницей нашей жизни, со всеми ее радостями и печалями. Должно быть, в этом и заключена роль художника. Пожалуй, раньше я по-настоящему не понимала, как ценны… как важно сохранять мгновения. – Она снова смотрит на портрет старшей сестры. – Можно мне оставить его у себя?

— Они все для тебя, Мэри. Это твоя семья, твое прошлое: все они твои.

— Как ты думаешь, Ви́на, если бы мы – мои сестры и я – знали, что с нами станет, мы смогли бы изменить ход событий?

Левина отвечает не сразу; вопрос Мэри заставляет ее задуматься.

— Нет, – отвечает она наконец. – Проклятие вашей семьи – в крови Тюдоров. В Марии Шотландской течет та же кровь; и вот, теперь она в темнице – ее постигла та же судьба. А если Сесил добьется своего, она заплатит за собственную кровь самую страшную цену.

— Самую страшную?

— Елизавета пока упирается. В конце концов, Мария Шотландская – такая же королева, помазанница Божья. Но Сесил… он всегда получает то, что хочет.

— Ты права, Ви́на: еще до того, как мы появились на свет, наши судьбы были записаны кровью – кровью Тюдоров. Если бы кто-то из нас родился мальчиком…

— Мальчиком, да! Тогда все могло бы сложиться по-другому.

Снова наступает молчание: обе смотрят в окно, на озеро, по которому, бешено хлопая крыльями и распугивая флотилию уток, плывет лебедь. Картина комичная и совершенно неизящная – не так представляешь себе лебедей. Обе женщины смеются.